Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (IV) (страница 17)
– Бог на небесах! А я не Бог. Я всего лишь Первый в одной из шестнадцати республик, – щелкнув от себя скрюченный обрывок тетрадного листа под руки обалдело вперившегося в него Наркома НКВД, проговорил он.
Мгновенно схваченные Емельяновым строчки малявы бросили его в жар. А как же!? Ведь она из камер Дома на Набережной. Стало быть, недосмотрели поганцы. Виновато потупившись, он ожидал выволочки. Хорошо, если обойдется только ею. Может чем и хуже. Когда к нему заходишь, знаешь с чем идешь, но не знаешь, что он знает и как выйдешь от него? То ли с облегченным вздохом «Пронесло!», то ли под тычки конвоиров.
Не могла она, эта чертова записочка, прошмыгнуть мимо хватких, свободных от всяких стеснений рук надзирателей. Хотя, почему не могла? Мерзавец на мерзавце сидит. С ними он потом разберется. Лишь бы пронесло сейчас… Поди, догадайся, какую мыслишку в непредсказуемой багировской голове породил этот жеваный клочок тетрадного листочка.
Но Первый, по всей видимости, не собирался устраивать ему разноса. Достаточно было и того, что он ее показал. Теперь, при удобном случае, у него будет зловредный аргумент, мол, в Доме на Набережной с порядками не все в порядке.
– Да-а-а, – подняв глаза на спину застывшего у окна Багирова, протянул Нарком.
Первый даже не шелохнулся. И Емельянов, немного погодя, решил уточнить свою мысль.
– За грехи отвечают там, – Нарком указал наверх, – а за преступления, – он ткнул пальцем в стол, – расплачиваются здесь.
Емельянов проговорил это без обычной твердости. Так, чтобы сказанное не прозвучало категорическим выводом. Твердая точка в таких случаях, когда он не уверен в совпадении мнений, не его прерогатива. Со своим выводом тут спешить нельзя. Тут необходимо определиться: согласен ли Первый с тем, что он сказал, или нет. Ведь
– Арзерберджан… – не оборачиваясь, ядовито произносит Багиров. – За столько лет не научился правильно выговаривать «Азербайджан».
– И писать тоже, – окрылено выдохнул Нарком.
Ему тоже в той маляве бросилось в глаза и покоробило искаженное название республики.
– У тебя, ты хвалился, установлена новинка. Какое-то там хитрое стекло.
– Так точно, товарищ Багиров. Через него можно видеть и слышать, что происходит в допросной комнате, а оттуда никого не видно и не слышно.
– Что ж, проверю. Подъеду… Сегодня… Часов в восемь… Пусть следователь и твой хваленый, как его… Ашуг, поговорят с ним. Послушаю. И тогда решим.
– Есть! – выпалил Емельянов.
– Им не обязательно знать о моем присутствии, – предупредил он.
– Само собой.
– Свободен.
Облегченно выдохнув и порывисто поднявшись, Нарком вышел вон.
А Багиров все так же окаменело продолжал стоять у окна.
…Он был далеко. В Москве. На Лубянке. В кабинете шефа ГПУ Менжинского. Подслеповато щурясь, Вячеслав Рудольфович усаживает его за приставной стол и пристраивается рядом. Не напротив и не в свое кресло, а бок к боку.
– Давайте, Мир Джафар Аббасович, рассказывайте, как поживаете? – окатывая его неподдельно радушным теплом, спрашивает он.
– Хорошо, Вячеслав Рудольфович. Обстановка в республике гораздо лучше, чем в Украине и Поволжье. Люди верят власти. Понимают объективность возникших трудностей.
– Знаю, Мир Джафар Аббасович. Знаю, – останавливает он. – У вас не так голодают. Информацией по этому поводу располагаю. На президиуме ЦК слышал отчет вашего Первого секретаря… Но я не об этом… О себе, о семье, о ваших мальчиках – «владельцах мира всего», – смеется он. – Наша Адочка утверждает, что с греческого и азербайджанского их имена это и означают. Владимир и… Если точно смогу выговорить – Джахангир.
– Русскому человеку трудно выговорить… Мы тоже зовём его не в развёрнутом виде. Я с женой «Джаном» или «Джаником». То есть «Душа» и «Душенька». А Володя, с уличной ребятнёй, по иностранному – «Джемом». И Ада правильно перевела смысловое значение их имён. Если по-простому, по-нашенски – Владимиры. То есть, Владеющие миром.
– Вы думаете, Ада знает греческий и ваш родной? Нет. Смысл этих, по разному звучащих имён, ей объяснила ваша Женечка, – а затем, скривив губы, добавил:
– Неправду говорят, что женщины не могут между собой долго дружить. Их три подружки – Ада, Нора и ваша Евгения, до сих пор не разлей вода.
– Аде, кстати, привет передайте от нее и, конечно, от меня.
Менжинский благодарно кивает и, хитро щурясь, с напускной таинственностью, наклонившись к его уху, доносит:
– Она вас поругивает.
– Не говорите, Вячеслав Рудольфович! – оживляется Багиров и, передразнивая Аду, говорит: «Джафик, ты хан-тиран! Держишь женушку свою, как птичку в клетке. Не даешь общаться с подружками»… А между подружками, Вячеслав Рудольфович, две с половиной тысячи километров. Да и клетка не такая тесная. Четыре комнаты.
– Моя попросторнее. В целых семь! – по-мальчишески доверительно хвастается он.
Мир Джафар это знал. И знал, что Ада вместе с матерью, младшей сестрой Менжинского, Людмилой Рудольфовной, живут у него. Хотя у ней, совсем неподалёку, имелась и своя квартира,
– Правда, наш младшенький – Джангир, – продолжал Багиров. – болезненный пацанчик. Вяжет по рукам и ногам. Наняли и нянечку, но у Женьки такой характер – все сама… Чтобы доверить кому сына? Ни за что!.. Вот ей и достаётся. Как у нас говорят эти два пострела «колят на её голове орехи». Меня же, в чём я ей несказанно благодарен, она полностью избавила от их капризов.
– Сейчас, насколько я слышал, вашему Джану намного лучше.
– Намного! Спасибо вам.
– Да что я, Мир Джафар Аббасович! Это Люда с Адочкой. Им спасибо. Они, как две клушечки, отбили у Евгении твоего мальчонку и носились с ним по докторам. Всю Москву исколесили… Такую головомойку ей устроили, когда она захотела снять здесь квартиру. Видите ли, чтобы не обременять. Хотела нас лишить радости возиться с ребеночком. Меня подключили к судейству… Пришлось проводить агитбеседу.
– Наслышан, Вячеслав Рудольфович. Мы с Евгенией так вам благодарны – нет слов.
– Полно! – нахмурился Менжинский. – Главное, все обошлось.
– По правде, мы здорово перепугались. Постарались наши местные эскулапы. «У ребенка опасное внутричерепное давление. Он не спит и плачет от головных болей. Это может плохо кончиться», – пугали они. Здесь нас успокоили. Сказали, что у детишек такое бывает. Оно со временем проходит. Курс необходимых инъекций и всё войдёт в норму…
– Эти заботы кончились, и теперь Адель опять сядет на своего конёчка. Начнет вспоминать, как они, три подружки-институтки – ваша благоверная, Нора Карасик и она – бузили в своей альма-матер.
– Жена рассказывала, – улыбается Мир Джафар. – Рассказывала, как они переполошили ректорат и всю питерскую жандармерию. Ночью в вестибюле, рядом с картиной, где при полном параде был изображен царь, повесили портрет народника Желябова. На дверь кабинета ректора наклеили Плеханова, а в актовом зале, прямо к кафедре, залив клеем двуглавого орла, прилепили фото Карла Маркса…
– Да! Да! И обложку книги «Манифест коммунистической партии», – трясет головой Менжинский.
– Жандармский офицер, прибывший для расследования, вне себя орал: «До чего дожили! И к бабам проникла революционная зараза!»
– Эта проказа могла дорого стоить девчонкам, – заметил грозный шеф ГПУ.
Правда, на грозного он нисколько не походил. Грозным был занимаемый им пост, а сам – нисколечко. Интеллигентный, тонкий и не шумливый. Голоса не повышал даже тогда, когда кому-то следовало всыпать по первое число. И в этих случаях, казалось, что он не распекает, а, давя на совесть, журит и поучает. Раздумчиво растягивая фразы, говорил всегда коротко, по делу и негромко, заставляя всех умолкать и вслушиваться в каждое слово. То ли от Сталина научился, то ли наоборот. Наверное, все-таки ни то и ни другое. Это у них было врожденным. Может поэтому он и ходил в любимчиках Сталина.
Вообще-то, своей ненавязчивостью и мягкостью он нравился всем. И Женя была в восторге от него. Она познакомилась с ним в квартире Людмилы Рудольфовны, матери Адель. Менжинский бывал у них чуть ли не каждый день… «Джафэнька, – как-то, вернувшись из Москвы, чуть ли не взахлеб делилась с ним Женя. – Вячеслав Рудольфович такой юморной дядька – просто обалдеть! Столько много знает! Глаза умные и смешливые. Только очень-очень грустные. Наверное, о таких царь Соломон в «Песне песней» говорил: «Во многой мудрости – много печали»… И еще, – понизив вдруг голос прошептала на, – у меня сложилось впечатление, что Вячеслав Рудольфович тяготится своей должности. Тетя Люда как-то обмолвилась: «Ему бы быть Наркомом просвещения, а Сталин и Политбюро не отпускают. Очень им довольны».
До Багирова такие слухи доходили. Ему вообще многое было известно, что творится в кремлевской кухне. Отнюдь, не по сплетням, напичканными побасенками. Немало интересной информации ему перепадало из других источников и от самого Вячеслава Рудольфовича, который относился к нему доверительно, как к близкому себе человеку. Обычно это происходило во время их встреч. Какими бы мимолетными они ни были, Менжинский, как бы. ненароком, походя, проливал свет на таинство различных кремлевских перипетий и взаимоотношений, облекая сказанное либо шуточным флером, либо в коконок дипломатической фразеологии. С расчетом на «не дурака». Очевидно, Вячеслав Рудольфович держал Мир Джафара за умного человека. И судя по всему, не скрывал этого от кремлевского начальства. А потому, когда обсуждался вопрос, кого поставить Первым секретарем ЦК ВКП(б) Азербайджана, Сталин сказал: «Думаю, Багиров может подойти. Он хорошо себя зарекомендовал, будучи председателем ГПУ, Наркомом внутренних дел, и проверен был нами на посту Председателя Совета Народных комиссаров… Что скажет нам товарищ Менжинский?»