Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (IV) (страница 19)

Через год с небольшим, высший чин царской охранки, вдохновенно читавший свой курс по управлению людьми, оказался в подвале Лубянки. По обвинению в троцкизме и активной пропаганде антисоветизма его расстреляют.

Инициатором его ареста и дознавателем по делу был тот самый слушатель, что выкрикнул: «Вы Ильича забыли!»…

– Это был наш Тюрин! – неопределённо усмехнувшись, произнёс Винник. – По моим наблюдениям, он неплохой аналитик, хороший разработчик комбинаций, тонко чувствующий обстановку и… решительный человек. Легко входит в доверительные отношения.

– Великолепно!.. – восклицает Багиров.

– Но, – подняв руку, Матвей Илидорович не даёт ему продолжить, – Но, вот беда – людей не любит. Не обременяет себя привязанностью к ним.

– В определенных случаях качество неплохое. Значит, может быть объективным, – замечает Багиров.

– Есть черты характера, которые мной не приветствуются, – пропуская мимо ушей вывод собеседника, продолжал куратор. – Говорлив, хвастлив, любит выпить за чужой счет и жаден, как тот казак, что, размахивая саблей, бегает по станице, выискивая того, кто спёр пару-тройку пересчитанных им на яблоньке яблочек. А, главное, опыта в нашей работе – ноль.

«Повторил Менжинского», – отметил Багиров.

– Как докладывал мне начальник курсов, Тюрин убежден в том, что в работе чекиста самое основное – быть осведомленным, иметь осведомителей…

– И заниматься доносами, – догадывается Мир Джафар.

– На этот счёт на курсах его пообтесали, – успокоил Винник.

«Доносительство – болезнь неизлечимая», – подумал Багиров, а вслух сказал:

– Дай-то Бог…

– В общем, о твоем коменданте всё, – буркнул он и, вороша бумаги, многозначительно, почти себе под нос, буркнул:

– Будем смотреть, кто кого переиграет.

Багиров сделал вид, что его последних слов не расслышал, но про себя отметил, что эта учрежденная должность комендантов здесь, на Лубянке, рассматривается так, как он и определил ее для себя – игрой кто кого?

Вячеслав Рудольфович оказался прав. Женя с Норой еще больше сблизились и делали все, чтобы их вторые половинки между собой сдружились. Женщинам казалось, что им это удается. Внешне так оно и выглядело. Они друг к другу обращались на «ты» и по имени: Афоня и Джафар. Даже зачастую, по настоянию Тюрина, пили на брудершафт. Багирову это не нравилось. Но, скрепя сердце, он шел навстречу. Уж слишком сценично Афанасий изображал «парня своего в доску». Евгении это тоже не нравилось. И вообще Тюрин с первой же встречи не лег ей на душу.

Женское чутье – материя не от мира сего. Именно оно уловило в подруге тщательно скрываемое ею недовольство своим благоверным. Что-то у них не ладилось. Никак не стыковалось. Вроде как у Маяковского «барышня» и «хулиган»… И еще, та и другая, чувствовали напряженность в общении мужчин, объясняя ее себе разницей их статуса. Мир Джафар, как никак, персона. Руководитель ГПУ. А Афанасий всего лишь комендант города…

Как бы там ни было, Женя с Норой были уверены, что они-таки добились своего и между их супругами возникли дружеские отношения. Тут-то их чутьё и подвело. Мужские игры – тайна за семью печатями. Каждый из них играл свою партию. Тюрин находился в предпочтительном положении. Он разыгрывал, а Багиров смотрел за раскладом. Смотрел внимательно. В вынужденных, хотя и редких контактах с ним в семейном кругу, Багирова настораживало два обстоятельства. Он никак не мог забыть характеристик, данных ему Менжинским и Винником, и то, что Афанасий слишком уж рьяно лез ему в душу. Иной раз вроде слона в посудной лавке, требуя от него каких-то откровений. И еще настораживало то, что ему после очередной из встреч с четой Тюриных пришлось услышать от своих домашних.

– Знаешь, Джафэнька, – после того, как они их проводили, сказала Евгения, – насколько Норка теплая, тонкая и открытая, настолько… – она задумалась, подбирая, видимо, точное определение.

– Настолько Афанасий – прямая ей противоположность, – завершил он мысль жены.

– Да. Он неискренен. Твой первенец, то есть,– осеклась она,– наш Володя больше льнет к ней, а от него, словно отбивается. Уворачивается, когда тот пытается погладить его по головке. А дитя – лакмусовая бумажка…

– Дитяти нашему, – жёстко надавив на местоимение «нашему» – уже десятый годок. Кое что, если даже не понимает, то чувствует.

– Он – чужой! – объявившись вдруг на пороге гостиной, подал голос мальчик.

– А ну, марш к себе! Не лезь в разговоры взрослых! – рявкнул Мир Джафар.

– Мам, у меня задачка не получается, – исподлобья глядя на отца, пробухтел он.

– Ступай, сынок. Я подойду, помогу, – пообещала она.

Забежав в свою комнату, он уже оттуда крикнул:

– Все равно он чужой, папа!

– Я сейчас уши тебе надеру! – пригрозил Мир Джафар и, переглянувшись с женой, они прыснули.

– Устами ребенка глаголет истина, – шепнула Евгения.

Она вся светилась.

– Он,– указав глазами на захлопнувшуюся дверь комнаты мальчика,– с недавних пор называет меня не, как раньше, «мама Женя», а «мама»… «мамочка»

– Я заметил.

– Ведь никто не заставлял.

– Что ты хочешь, Женечка, ведь Володя с тобой… – приобняв жену, говорит он, – уже шестой год. Свою маманьку, ушедшую на небеса, конечно же, подзабыл. Ведь ему тогда всего два годика было…

– А недавно, – перебивает Женя,– возвращаюсь с аптеки, а нянечка в дверях, приложив палец к губам, просит меня не шуметь. Берёт за руку и на цыпочках ведёт к полуоткрытой двери детской. А там – идиллия. Джаник сидит на ковре и бросает мячик, в стоявшего в двух шагах от него, Володи. Володя делает вид, что брошенный им мячик сбивает его с ног и валится на пол. Джаник – хохочет… «Только вы ушли, – рассказывала нянечка, – он проснулся. Не увидев вас, разревелся. Чтобы успокоить хочу взять на руки, а он – ни в какую. Отмахивается и ещё пуще прежнего заливается. Будто кто его обидел. И тут в комнату вошёл Володя. «Что расплакался, Джэм?» – эдак, строго, прямо-таки, голосом отца спрашивает он. «Мамочку хочу!» – задрыгал он ножонками. «Мамочку, мамочку…– передразнивает он, и, хлопнув ладошкой себя по груди, говорит: «С тобой же я остался!» И Джаник, не поверите, сразу умолк. Да, что там, он сразу потянулся к нему. Володя взял его на руки, а тот, крепко-крепко обхватил его за шею. И оттуда из-за Володиного плеча выглядывала его счастливая мордашка. И в раз высохли слёзы… Теперь вот играют…»

– Володя ласковый в мать,– вставая из-за стола, роняет Мир Джафар.

– Царство ей небесное! – шепчет Женя.

– А есть ли оно? – уткнувшись лбом к холодному стеклу балкона, спрашивает он…

Продолжать разговор в том же ключе уже было нельзя. Он всегда, когда заходила речь о бывшей супруге, замыкался и мрачнел. Надо было как-то отвлечь его. И тут, выручил раздавшийся колокольный звон.

– Да, Джафик, а что Афонька прицепился к храму Александра Невского? – спросила она. – Такая красота в центре города, а он: «Очаг поповщины!.. Сравнять с землей!»… -передразнила Женя.

– Не твоего ума дело! Иди к задачке сына, – грубовато отослал он жену.

– Конечно, его задачка будет полегче, – ядовито бросив, удалилась она.

«Конечно», – вздохнул он, скрываясь в своем домашнем кабинете, где его поджидала толстенная кипа неотложных бумаг.

2.

Ему и в голову не могло прийти, что наутро в храм, где шла служба, ворвется комендантская рота красноармейцев, впереди которой с маузером наголо будет вышагивать полковой командир Афанасий Тюрин.

– Эй, контра в рясе! Хватит завывать! – устрашающе, зычно, приказал он.

– Вы в божьем доме, господин красный командир… – начал было увещевать его священник.

– Не кади, каналья ряженая! – двинув попа рукоятью маузера в переносицу, рыкнул комендант.

– Антихристы! Антихристы явились! – тонко заголосила одна из молящихся баб и, растопырив пальцы, кошкой метнулась на Тюрина.

А вслед за ней, с непонятно откуда вспыхнувшим остервенением и возгласами: «Гони бесово племя!», «Вон из божьих полатей!» – на красноармейцев ринулись и остальные прихожане. Их крики: «Бей антихристов!» – звучали с заражающим призывом, как «Ура!» И на поле боя, неизвестно из каких ходов, повыскакивала церковная челядь. Несколько солдат бросились на выручку вступившему в рукопашную полковому командиру. В ногах от опрокинутых свеч, поставленных во здравие и за упокой, загорелись ковры. Вспыхивающие на них язычки пламени бегали по ногам и, источая удушливую гарь, обволакивали дымом людскую свалку. И тут, перекрывая гвалт, один из красноармейцев, запрыгнув на лавку, где продавались иконки, крестики и свечки, крикнул:

– Рота, отставить! Ко мне! Уходим!

– Я тебе уйду, падло! Дезертир! – отбившись с подоспевшими солдатами от разъяренных женщин и стариков, завопил Тюрин и оттуда, с амвона, от поверженного им протоиерея, выстрелил в сторону взбунтовавшегося ротного.

Отбившие коменданта солдаты, прыгая по разгоравшемуся постаменту, тоже стали палить из своих винтовок. Стреляли куда попало. И витражи, роскошные витражи, с изображениями последней Вечери апостолов, сценами из Ветхого Завета и ликом грустной богоматери, прижимавшей к себе младенца-Христа, оглушительно лопаясь, сыпались на голову искрами пестрого фейерверка. Один из увесистых осколков, с надвое раскроенным ликом Бога-отца, полоснул острием щеку Афанасия и почти до самого тела пропорол его комиссарскую кожанку… Стоявший лицом к нему красноармеец, выпучив глаза, задрав голову, взвыл: