Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (II) (страница 19)
– Не оставляйте, родимые,– жалобно простонал Даня.
– Не трепыхайся! Лежи!.– приказал ему Ефим и бросив:
– Сейчас улажу! – кинулся к ротмистру.
– Ваше благородие…
– Шо, тебе? Топай в строй…
– Не берите грех на душу. Человек все-таки… Не по православному оставлять без помощи.
– Слушай, паскудник,– вздыбился Чубайс.– Я тебе и так поблажки делаю. Петька-жид червонец дал за тебя,– не моргнув глазом соврал ротмистр. Щас его нет. Что хош могу с тобой сделать,– вплотную подойдя к нему процедил он.
– Вашему благородию, Петр Александрович дал червонец… Так я даю ещё столько же.
Ротмистр разинул рот.
– Откель такие деньжища у тебя?
– Ведь мы идем на Уваровку?
Чубайс кивнул.
– Там они дожидаются меня,– твердо проговорил Ефим.
Конечно же, он хитрил. Если полезть сейчас в свою заначку, ротмистр отберет все до копейки.
Чубайс задумался и, поверив Ефиму, сказал:
– У вас, у жидов, везде жидовня.
Коган изобразил улыбку, мол, начальник, ты все правильно понял.
– Смотри, Сапсан, обманешь… Шкуру спущу!
– Не обману, ваше благородие.
– Потащишь его сам. До Уваровки 23 версты. Ведь сдохнет по дороге.
– Если помрет все равно расплачусь.
– А то! – возвысил голос ротмистр. И вдруг, мерзко осклабившись, попросил:
– А ну скажи «тридцать три»…
Ефим понял, чего хочет эта дрянь и нарочито грубо програссировал.
Чубайс довольно расхохотался. Потом, подозвав к себе одного из солдат, приказал ему конвоировать умирающего Бурлака и Когана.
– Глаз с них не спускать. А как тот отдаст Богу душу, погонишь этого одного,– распорядился ротмистр.
Ткнув шпорой в бок лошади Чубайс поскакал в голову звенящей кандалами колонны.
– Ваше благородие,– крикнул ему в след Коган,– как придете, вышлите нам
навстречу фельдшера…
Дорога шла вдоль ручья, бегущего в сторону Уварово. Холодная, чистая водица.
– Пей, Бурлак! – поднося к его губам, до краёв наполненную кружку, просил он.
Даня брезгливо морщится и мотает головой.
– Пей! Не вороти мордой! – отбрасывая в сторону его, схожую с лопатой, ладонь, требует он.
–Тошнит от неё, Сапсан, – уворачиваясь от кружки, стонет он.
– Вот и хорошо, что тошнит. Она гонит из тебя отраву. Блевотиной гонит… Увидишь, полегчает. Только много-много надо пить…
Великое творенье Божье – это вода. Волшебная. Если бы не она, Спирину вряд ли удалось бы выкарабкаться… Он ею и поил его и приводил в чувство. Когда Бурлак был в сознании, Ефиму легче было двигаться с ним. Худо-бедно он мог передвигаться. А тащить бесчувственную гору человеческой плоти было тяжко. Солдат, подлец, шел сзади и еще понукал. Приходя в сознание Спирин, задыхаясь, просил не бросать его на околение.
– Сапсан, милай, не оставь меня. Во веки веков рабом твоим буду,– дребезжал его бас.
– Не оставлю,– скрипя зубами, обещал он и, кряхтя, шаг за шагом, держа на закорках гиганта, упрямо шел вперед.
Веселая речушка, березки, рябины… Под ногами черничка, над головой зелёные шатры, где-то кукует кукушка… Райские кущи. А ему в этих кущах рая -адова дорога. В 23 версты. Мог бы, мог бы он, конечно, оставить этого беспомощного гиганта и идти налегке. Тем более, внутренний голос, подколодною змеей, гаденько нашоптовывал: «Кто он тебе? Что зубы крошишь?» Внушал, гад, по бесовски, и все настойчивей, и убедительней. А он пёр и пёр и гнал, бесов шепоток, куда подальше. Он знал, что делает. И делал это осмысленно. Не Бурлака он выволакивал из лап смерти, а человека, похожего на отца, гибель которого он видел во сне и никак, и ничем не мог помочь ему…
Теперь не сон. Теперь все наяву. И этот человек, как две капли воды похожий на отца. Та же осанка исполина. Те же локоны в кольцо. Только они уже не черные. Они пожелтели. Так от времени желтеет бумага… И еще, светящиеся во сне золотом папины глаза… Они смотрели на него… Они звали… До сих пор смотрят и зовут…
* * *
«Не брошу… Не брошу»,– скребя зубами ворс тулупа, шепчет он.
И ожесточенно сплевывая прилипшие к языку волосы овчины, он приоткрывает ворот тулупа и, встречный ветер, лютых Соловков саксоном полосует его по лицу.
« Эх, мать твою, жизнь! Ты все равно прекрасна! Хотя дороги твои выложены камнями из преисподни. И они, эти камни, кажутся даже очень милыми. Не в тот момент, когда тяжко, а по прошествии времени, когда смотришь на них со стороны, издалека… Бурлак… Бурлак…» – снова убирая голову в тулуп, вздыхает он.
* * *
По приходу колонны в Уваровку ротмистр, скорее из-за обещанных ему денег, чем из гуманных соображений попросил местного полицмейстера выслать на встречу им лекаря, сказав ему, что там под присмотром конвоира, идут два головореза, одного из которых укусила лесная гадюка.
Лекарь, вместе с одним из солдат, приданных ему ротмистром, вышел на них под самый вечер. Он оказался из ссыльных и не каким-то там фельдшеришкой, а самым, что ни на есть, настоящим доктором. То ли он был из народников, покушавшихся на царя, то ли еще из какой-то неугодной Государю политической бражки. Сослали его сюда еще года два назад. Ушлый мужичишка уваровский полицмейстер поселил его на своем подворье, чтобы тот пользовал его домачадцев. И еще он подложил под него местную кралю, которая вскоре от него понесла. Теперь у доктора здесь семья, хозяйство…
– Не бедствую, но и не жирую,– осматривая Спирина делился он с Коганом.
Сунув Бурлаку под мышку градусник, он сел на камень и поинтересовался откуда их гонят.
– Меня из Одессы,– сказал Ефим.
– Вы одессит?
– Само собой…
– Что вы говорите?! Жена моя из Одессы… Может знаете?
– Наверное… Из чьих она будет?
– Соболевские… Из семьи врачей… Может слышали?
– А как же! Большие специалисты по родам.
– Да, гинекологи, акушеры… Жаль Еве не придется встретиться с земляком…
«Ну вот,– подумал Коган,– теперь как-то можно будет объяснить Чубайсу, как у него оказались деньги. Он поверит… Не зря же он говорил: «У вас, у жидов, везде жидовня».
– Больной тоже одессит? – полюбопытствовал врач.
– Нет. Скорее всего ростовчанин… Их гнали оттуда.
– Кукишь, ростовчанин! – крикнул стоявший поодаль стражник.
Коган и доктор, как по команде, обернулись к нему.
– Он – убивец. Из таежных бродяг. По тундрам разбойничает…Его нанял один самарский пахан, мол, сходи в Ростов да посчитайся с купцом-греком, что надул наших корешей… Пошел и посчитался. Зарезал и греку и его лавочника. Сразу обоих… Глянь доктор какие у него молотилы.
– Того самого пахана случайно кличка не Батый?
– Он самый. Откель знаешь,– вскинулся конвоир.