Лев Аскеров – Визит к архивариусу. Исторический роман в двух книгах (II) (страница 21)
«Богатеем был доктор наш… Мироедом. И мы с ним по-большевистски… К стенке» – говорила мне шобла уваровская, рассказывал Спирин.
– Дурачье! Все поразворовали, пожгли. Лавок нет. Харчей нет. Жрать нечего… А они в умат пьяные.
– Как ты там оказался? С чего тебя туда понесло? – стукнул он по столу.
– Чо кипятишься, Фимок? Все путем было. Вел я себя нормально. По большевистски… Правильные речухи толкал.
– Стало быть, заехал в Уварово, чтобы язык почесать?
– Ну, нет же, Фимок. Не злись ты ради Бога… Хотел сказать ему «Спасибо». Подбросить кое-что. Ить, как-никак, помог тебе выцарапать меня из могилы,– съежившись под взглядом Когана с робкой тихостью, словно оправдываясь, говорил он.
А Ефим не злился. Ему таким, недовольным манером, хотелось вызнать не напортачил ли он что там. Вдруг прибил кого за доктора и теперь его разыскивают. Как он понял, ничего такого там не произошло. Все было путем. И он успокоился.
С стороны было забавно смотреть на сцену их беседы. Громадный, на две головы выше и на два плеча шире Когана, Бурлак сидел перед ним осенним воробышком. Всех и на каторге, и здесь, в Одессе, удивляло их отношения. «Слон боится моську»,– посмеивались люди. Но, то было не так.
…Коган крепко-крепко зажмурился. Глаза щипнула слеза, подкатившая от сжавшегося, как от ожога, сердца.
Не в боязни тут было дело. Совсем не в боязни. А в его редчайшем даре быть благодарным. Уникальном даре. Даре избранных. Таких, единицы. В остальном человечестве вместо него – червяк интереса.
Благодарность – не чувство. Чувство штука проходящая. Что хлеб с пылу-жару, сначала дурманит и насыщает, а потом черствеет и плесневеет. Благодарность – это пульс души. Это оголенный нерв долга. Долга Господу, давшему тебе жизнь. Не имеет значения какую. Хоть разово, но он одарил тебя благом жить. Без всякого подколодного интереса…
Но миром правят те, у кого душа не бьется таким пульсом. У них нет такого нерва. Те, у кого он имеется, для них разменная монета. Подручный материал для достижения своих интересов. Они считаются сильными, а те, что с пульсом благодарности – слабыми. Но благодаря именно им жизнь-таки воспринимается чудом. Божественным чудом.
Слон не боялся, а любил моську… Хотя моська бывало злобно обтявкивала его. Такое часто случалось в остроге, когда Сапсану приходилось заменять отсутствующих по каким-то причинам и Шофмана, и Заворыкина, обучавших грамоте каторожников. Лучше всех учеба удавалась Басурману. Он быстро выучился бегло читать и хорошо писал. Бурлак читал тоже неплохо, а вот с письмом у него никак не ладилось
– Осел копытом лучше след оставит, чем Спирин ручкой на бумаге,– в клочья разрывая лист и бросая обрывки на спину послушно согнувшегося гиганта, кричал Коган и заставлял его снова и снова все переписывать.
И тот покорно подчинялся.
Услышав однажды столь яркий педагогический перл Сапсана, Заворыкин, подоспевший к самому разгару урока, не выдержав, оборвал его.
– Товарищ Коган, дальше занятие поведу я. Вы свободны.
Пыхтя самоваром, Ефим прошел в дальний угол барака. А несколько минут спустя, до него донесся восторженный голос Заворыкина.
– О! Какой ты молодец, Спирин. Хорошо получается… Будет еще лучше, если ты кисть руки будешь держать свободней…. Она у тебя напряженная… У тебя в руках ручка, а не топор… Ничего. Это пройдет… Главное, грамотно пишешь…
Фима с трудом удержался, чтобы подбежать и посмотреть.
А вечером Заворыкин с Шофманом дали ему на орехи, пригрозив, что если он еще раз, в общении с учениками, допустит такую ругань, они не позволят ему заменять их.
– Товарищ Коган, когда ведешь урок – ты учитель. Понимаешь, учитель, а не урка,– выговаривал ему Заворыкин.
– И язык твой должен быть языком, а не ишачьим хвостом. Слово бьет побольнее саксона и лечит получше колдуна,– поддержал Шофман.
– Я хотел завести его, чтобы он старался…
– Не спорь, Фима. Ты не прав. Попросишь у него прощения. Лучше всего при ребятах… Найди форму,– ласково, но твердо потребовал Шофман.
– Вот, вот! – подхватил Заворыкин. – Это будет для тебя, как для педагога, тоже уроком.
И Фима это сделал, когда они гамузем играли в подкидного. Заговорил об искусстве каллиграфии, о том, что раньше, не как сейчас, книги писались от руки и он видел такие…
– Твоя правда, Сапсан,– сказал Басурман.– Святую книгу «Коран» писали от руки. Знаешь как красиво…
– И я об этом, Рахимка. И сегодня, вспомнив об этом, я сдуру накричал на Даню. Видишь ли, почерк его не такой, как у мастеров-каллиграфов. Можно подумать, что кто-нибудь сможет повторить такое… Ты уж, Даня, не обессудь…
– А я чо? Я ни чо! – добродушно расплылся Бурлак.
– Да мне не по себе как-то стало.
– Не береди себя, Фимок. Не обиделся я. С мальства нас в деревне учили всему через зуботычины.. А тут не за плугом ходить, а писать. Учиться грамоте…
Хорошо Басурман увел разговор в другую сторону. Стал говорить о рукописных шедеврах, которых нынче днем с огнем не сыскать.
– Они в тысячу раз лучше печатных книжек. Я сам держал в руках такие… «Коран», «Шахнаме» Низами… – перечислял он.
– Да, красивые, мудрые книги… Но их было мало. Не каждый мог прочесть их,– заметил Заворыкин,– А сейчас, благодаря печатной технике, книга стала доступна каждому. Читаешь ее и ты живешь другой жизнью. Набираешься знаний, ума… Книга – это великое чудо, созданное человеком… А начиналось она, как правильно сказал Сапсан, с рукописных изданий.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.