Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 84)

– Только первые пару минут, пока не осмотримся.

Я привел их на противоположную, дальнюю от дома сторону зарослей пампасной травы. Там я нарочно замедлил шаг, и наша маленькая процессия прошла этот отрезок пути со скоростью печальной улитки.

Наш строй продержался еще пару минут, а затем Хилари крикнула сзади:

– Может, уже пойдем как-нибудь по-другому? Как-то мне одиноко плестись в хвосте.

– Да, конечно.

Я остановился. Мы перегруппировались, и Джулия сказала Хилари:

– Что с тобой? Ты какая-то бледная. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Теперь хорошо, – отозвалась Хилари, дыша несколько учащенно. – На секунду мне стало не по себе… какой-то внезапный озноб… Мне вдруг показалось, что вы далеко-далеко и я не смогу вас догнать! Но теперь все хорошо, – повторила она.

– Видимо, у тебя легкая агорафобия, – предположил я. – Давайте возьмемся под руки.

Так мы и сделали, но идти было не очень удобно, мы спотыкались почти на каждом шагу и в итоге все-таки расцепились.

– А вот и силосная башня, – сказал я.

– Какой кошмар! – воскликнула Джулия. – Странный выбор для but du promenade[90].

– Вблизи она симпатичнее.

– Что за вздор?! Ты, наверное, сюрреалист.

– А ты как думаешь, Хилари? – Даже мне захотелось вытянуть из нее хоть какой-то ответ.

Хилари проговорила с неожиданным пылом:

– Мне не нравится… она такая зловещая… черная, плотная и пугающая.

– Что в ней такого ужасного? Это обычное зернохранилище!

– Да, я знаю. Но лучше пойдемте куда-нибудь в другое место!

Я предложил пойти в деревню.

– Только сразу предупреждаю: деревня в низине, и возвращаться придется в гору.

– Ох, Фергус, – воскликнула Джулия, – ты такой жуткий тиран и деспот! Да, Хилари?

Хилари ничего не ответила. Уже по дороге в деревню я объявил, что долгая прогулка на свежем воздухе будет полезна нам всем, но не стал говорить, что мне почему-то не хочется возвращаться в дом. Какое воздействие окажет на Томаса состоявшийся эксперимент? Скорее всего, никакого, однако даже отрицательный результат может стать горьким разочарованием. Поэтому мы гуляли почти целый час, и только когда уже стало смеркаться, поплелись вверх по склону к дому, стоящему на холме. Мы все изрядно устали, а дамы еще и заметно прихрамывали (Джулия жаловалась, что они с Хилари натерли ноги).

– Что это?

Мы приближались к дому со стороны деревни, а не со стороны сада. За домом полыхало какое-то зарево, и это не мог быть закат, потому что свечение то делалось ярче, то шло на убыль.

– Что это? – повторила Джулия. – В доме пожар?

– Может быть, что-то горит в трубе? – предположила Хилари, в кои-то веки заговорив не в ответ на вопрос, а по собственной инициативе. – Наверное, там были искры… – Она резко умолкла.

Искры действительно были, причем в избытке, только они летели не из трубы – искры плясали в небе, как светлячки.

Я сказал:

– Вы не спешите, а я пойду вперед.

В передней меня встретил резкий запах горелого мяса.

– Томас! – крикнул я. – Томас!

Не дождавшись ответа, я бросился в библиотеку. Здесь запах был еще резче, а зарево ярче: оно полыхало прямо за окном и освещало всю комнату, причем так хорошо, что я сразу же разглядел на столе конверт с моим именем. Внутри оказалась записка.

«Дорогой Фергус (прочел я),

Я отчетливо видел двоих, тебя и Джулию, а Хилари не видел вовсе, и я все больше склоняюсь к мысли, что ее не существует – во всяком случае, для меня. Я жил лишь для нее – и зачем тогда жить? Я тебя не виню. Ты хотел, чтобы я убедился, и теперь я убедился. Найдешь меня там же, где Полли Флиндерс[91].

Я подбежал к окну, откуда исходил яркий свет пламени, но первое, что бросилось мне в глаза, было даже не пламя, а черная брешь, плотная и зловещая, как котел над костром, на том месте, где раньше была пампасная трава. Под этим пугающим черным провалом еще тлели угли, вспыхивая языками огня. Огонь дышал жаром мне прямо в лицо, и я поспешил отойти от окна. И только позже, гораздо позже, я и еще кто-то со мной нашли обугленные человеческие останки и обломки взорвавшегося пистолета, еще слишком горячие, чтобы к ним прикоснуться.

На распутье[92]

Жили-были мальчик и девочка, Петр и Ольга, брат и сестра. Жили они на опушке огромного леса. Ольге было девять лет, Петру – семь. Их отец, дровосек, был очень беден. Их маму звали Люсиндра. Она приехала из какой-то другой страны: они с отцом познакомились во время войны. Она была настоящей красавицей, с длинными золотыми волосами. Немного мечтательная и рассеянная, она иногда заговаривала с детьми на своем родном языке, которого они не знали, но она была доброй, любила их, и они тоже ее любили.

Но Михаил, их отец, был человеком суровым и строгим, и дети немного его побаивались. Даже Люсиндра боялась мужа, потому что он страшно бранился, когда сердился, и не раз говорил, что теперь жалеет, что взял ее в жены. В такие минуты она тоже жалела, что вышла за него замуж, но не решалась сказать это вслух. К тому же он был силен и пригож и мог быть любящим, добрым и нежным, когда не впадал в ярость.

Отец строго-настрого запрещал детям заходить далеко в лес: как увидите, что свет с опушки уже не пробивается сквозь деревья, – ни шагу дальше. Лес был настолько густым, а немногочисленные тропинки – настолько узкими и неприметными, что даже бывалые лесорубы иной раз сбивались с пути, заплутав в чаще, где стволы деревьев стояли почти вплотную друг к другу. И в глубине леса водились опасные звери: волки, медведи и дикие кабаны. У Михаила был шрам, оставшийся после схватки с медведем, – глубокая борозда, затянувшаяся сморщенной сизой кожей, от плеча до локтя. Объясняя детям, почему нельзя заходить далеко в лес, он показывал им этот шрам. Ольга испуганно отводила глаза, а Петр говорил, что ему хочется точно такой же.

Михаил даже Люсиндре запрещал ходить в лес одной, хотя иногда приглашал ее поехать с ним, когда брал лошадку с тележкой. Они уезжали на целый день и обедали прямо в лесу, и Люсиндра всегда с нетерпением ждала этих прогулок. Но обычно он ходил в чащу пешком, потому что дорога, ведущая от опушки, очень скоро кончалась, разветвившись на несколько узких тропинок, терявшихся в сумраке среди деревьев. Так что Люсиндра знала о лесе не больше, чем дети. Но ей, как и детям, хотелось знать больше, потому что их крошечный домик стоял на отшибе и до ближайшей деревни было так далеко, что, случалось, они месяцами не видели ни единой живой души.

Но как-то раз, когда Михаила не было дома – он целыми днями работал в лесу, – к домику подошел незнакомец. Молодой, бойкий, гибкий и стройный, с такими же светлыми волосами и голубыми глазами, как у Люсиндры, что и неудивительно: ведь он был ее земляком и знал некоторых людей, которых знала она. Он был коробейником, странствующим торговцем, продавал вразнос бусы и брошки, браслеты и атласные ленты. Эти глупые безделушки не заинтересовали Петра, но в коробе у торговца нашлись и ножницы, и перочинные ножи, и много чего еще.

Незнакомец разложил свой товар на деревянном столе в крошечной кухне. Он так заманчиво поблескивал и сверкал, и внезапно вся комната словно наполнилась радостью и весельем, хотя Люсиндра упорно качала головой и твердила, что у них мало денег и она не сможет ничего купить. Молодой человек улыбался и отвечал, что он и не ждет, что она что-то купит, но продолжал выкладывать свой товар, который все не кончался (вот же диво, как столько всего помещалось в коробке?!), и его смех был таким заразительным, что очень скоро смеялись все, и Люсиндра пуще всех. Дети в жизни не видели, чтобы мама так звонко смеялась. В конце концов она вышла из комнаты и вернулась с горсткой монеток, и купила Ольге браслет, перочинный ножик Петру, а себе – нитку бус. Потом сказала веселому коробейнику, что ему пора в путь, потому что скоро стемнеет. Он рассмеялся в ответ и сказал, что никуда не торопится и не боится ходить в темноте, ведь он хорошо знает лес. Но она не разрешила ему остаться. Дети вмиг приуныли, и сам торговец уже не смеялся. Пробормотав, что Люсиндра – жестокая женщина, он принялся собирать со стола разложенный товар. Дети, как зачарованные, наблюдали за ним, не в силах оторвать взгляд от сокровищ, исчезавших в коробе одно за другим. Иногда, когда коробейник брал со стола особенно привлекательную вещицу, он вопросительно приподнимал брови, словно предлагая им ее купить, но Люсиндра каждый раз твердо качала головой.

– Тебе пора уходить, – повторяла она вновь и вновь.

– Всему свое время, – отвечал он и лукаво поглядывал на детишек, которые понимали, что он нарочно медлит с уходом.

Но вот наконец он поднялся, перекинул короб через плечо и вышел во двор, где его конь тихонько щипал траву. Больше не медля, он прикрепил короб к седлу наподобие седельной сумки, сам сел в седло и попрощался с детьми и Люсиндрой, которые вышли его проводить.

– Куда ты теперь? – спросила Люсиндра.

– На распутье, – улыбнулся он.

– А что это? Где?

– Вы что, не знаете?

Они не знали, и он объяснил, что в глубине лесной чащи есть волшебное место, перекресток, где сходится много дорог.

– Одна из этих дорог, – сказал он, – ведет в страну, куда ты стремишься всем сердцем.

– И как найти это место? – спросила Люсиндра.

– Легко. – Коробейник опять улыбнулся. – Иди за полной луной, и она приведет тебя в нужное место. – Он указал в темное небо, где огромная полная луна висела так низко над лесом, что ее краешек почти касался верхушек деревьев.