Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 83)
– Для чего лучше?
– Для эксперимента. Мало ли что нам привидится в сумерках.
– Так мы и пойдем, чтобы что-то увидеть.
– А я-то думал, Фома Неверующий, что ты хотел убедиться, что там никого нет… или, наоборот, есть. Если будет смеркаться…
– Не лучше ли дать тайне шанс? – перебил меня Томас. – Мне кажется, так интереснее. И потом, я не знаю, нужна ли мне полная определенность.
– Мне показалось, ты хотел убедиться, – повторил я. – И насчет этой пампасной травы, и насчет… насчет…
– Хилари? Да, наверное. Насчет нее мне хотелось бы удостовериться. Вот только можно ли полагаться на этот эксперимент? Не так давно ты сам назвал меня фантазером.
– Что бы ни произошло, – заключил я, – даже если вообще ничего не произойдет, ход твоих мыслей так или иначе изменится. Изменится само восприятие… их обеих.
Мы обсудили детали завтрашнего предприятия, а потом Томас сказал:
– Пожалуй, нам тоже пора отдыхать.
В воскресенье время тянулось нестерпимо медленно. Со мной редко бывает такое, чтобы настолько остро осознавать ход часов. Часы были повсюду, в основном декоративные настольные, со скульптурными фигурками: юные леди, прилегшие отдохнуть, дети с корзинами цветов и фруктов, прочие персонажи, ведущие неспешную, праздную жизнь вне времени. В доме, наверное, не осталось ни одного циферблата, с которым я бы не сверился неоднократно, но больше всего мне нравились часы у меня в спальне, потому что они отставали и тем самым как бы давали хоть маленькую, но отсрочку. От чего? Честно сказать, я не думал, что из нашего эксперимента выйдет какой-то прок, но само ожидание создавало ощущение близящегося кризиса. Что за нелепость! Ведь понятно, что эта затея не даст никаких результатов – о чем будем знать только мы с Томасом. Разумеется, мы не собирались посвящать милых дам в детали нашего плана – как и саму пампасную траву.
Утром, пока Томас был в церкви, а Джулия с Хилари еще не вышли из своих комнат, я не раз выбегал в сад, чтобы как следует присмотреться к этой траве. Разрослась она, надо сказать, изрядно – до размеров довольно внушительного стога сена, из-за чего вся лужайка, сама по себе вовсе не маленькая, казалась зрительно меньше. По масштабу это было бы сопоставимо с большой отбивной на десертной тарелке. Как любой крупный предмет, эти заросли будили во мне противоречивые чувства, а именно восхищение и неприязнь. Местами трава была гуще, местами пореже и казалась темнее и гуще всего, если смотреть с той стороны, куда выходит большое окно библиотеки. Какой она должна быть, чтобы эксперимент удался, – прозрачной или, наоборот, непрозрачной? Если прозрачной, то, наверное, можно немножко схитрить, пробраться в глубь зарослей и проредить их секатором! Никто ничего не заметит, никто не узнает. Хотя нет… Кто-нибудь может увидеть меня из окна. К тому же Томас говорил, что у этой травы острые листья. Они режут, как бритва! Может быть, мне и удастся забраться вглубь, но я выйду оттуда весь в мелких порезах. И хорошо, если в мелких порезах, а не исполосованный до костей. Представляю, сколько будет крови! «Господи, Фергус, что с тобой приключилось?» «Видишь ли, Томас, я замечтался, споткнулся и грохнулся прямо в твою пампасную траву, и она раскромсала меня, как ты и предупреждал».
Я обошел заросли по широкому кругу. У меня было странное чувство, будто за мной наблюдают. Жаль, что нельзя раздвоиться: стать одновременно и наблюдателем, и наблюдаемым, как это бывает в мыслях. Я заставил бы свое
– Разведываешь обстановку? – спросил он.
Я слегка вздрогнул.
– Да, наверное.
Он произнес небрежно:
– Знаешь, я тут подумал… Возможно, в свете христианской веры, которую ты, как я понял, не разделяешь…
– Да, мне надо было пойти с тобой в церковь.
– Я сейчас не об этом. Я вот что хотел сказать: может быть, нам не положено видеть больше, чем дозволено нашим глазам. Если трава темна и непроглядна, значит, так надо, и нам следует отказаться от нашего плана. Что скажешь, Фергус?
– Скажу, что я буду разочарован. Что в этом плохого? Мы просто пройдем мимо…
– Тут дело принципа. Сама идея совсем не плоха, даже, я бы сказал, поэтична. Но если пытаться проверить поэзию
– И что?
– Возможно, тебя не обрадует результат… А вот и наши прекрасные дамы!
Джулия шла впереди, Хилари чуть-чуть отставала, но Томас обратился именно к ней:
– Доброе утро, доброе утро. Хотя уже никакое не утро, а день. Что вы делали все это время? Чем ты занималась, Хилари?
– Ничем особенным.
– Ничем особенным? А можно чуть подробнее?
– Мы написали несколько писем, – сказала Джулия.
– Ты всегда пишешь письма, Хилари! Всегда на бумаге, никогда во плоти! Ты написала, что гостишь у меня?
– Я воспользовалась твоей писчей бумагой.
Томас применил более прямой подход:
– Ты написала, что отлично проводишь время в гостях?
– Разумеется, я написала, что здесь очень мило.
– Ты написала что-нибудь хорошее обо мне?
Хилари покраснела и проговорила с видимым усилием:
– А что еще я могла написать?
Томасу пришлось удовольствоваться столь невнятным ответом.
Близился срок нашего эксперимента, и с каждой минутой мне становилось все беспокойнее. Промежуток между шестичасовым чаем и ужином – само по себе неуютное время: чай уже выпит, а до вечернего портвейна еще далеко. Решив, что пора приступать к делу, я сказал:
– Ну что? Чем займемся теперь?
К моему удивлению, Томас ответил:
– Обязательно надо чем-нибудь заниматься? Хорошо же сидим.
Он что, собирался пойти на попятный?
– Сидим хорошо, – согласился я. – Но не стоит ли что-нибудь предпринять? Что-то такое, о чем Хилари напишет домой.
– Мы уже написали домой, – сообщила Джулия, а Хилари протянула руки к огню, пылавшему в только что разожженном камине.
– Вот видишь, – сказал мне Томас. – Она хочет сидеть среди угольков, греть озябшие ножки, и я с удовольствием составил бы ей компанию.
– У меня на нее другие планы, – возразил я.
– Не надо, Фергус. Забудь.
Я одарил его тяжелым взглядом кольриджского старого морехода.
– Весь день, – сказал я, – ты донимал Хилари, без конца задавая вопросы, на которые, если я не ошибаюсь, ей далеко не всегда хотелось отвечать. – Я сделал паузу, чтобы дать всем возможность осмыслить мои слова.
Томас сделал непроницаемое лицо, Джулия кивнула, соглашаясь со мной, а Хилари всем своим видом дала понять, что лучше бы я промолчал.
– Если я реализую свой план, – продолжал я, стараясь говорить со всей возможной убедительностью, – возможно, Хилари будет охотнее отвечать на вопросы или у Томаса пропадет вся охота их задавать.
– И что ты предлагаешь? – спросил Томас с наигранным интересом, поскольку прекрасно знал, что я предлагаю.
Я понял, что он дает слабину.
– Просто пойти прогуляться.
– Идите, если вам хочется, – произнес Томас. – А я никуда не пойду. Останусь дома и буду писать письма, как Хилари. Я сегодня уже ходил в церковь.
– Если мы пойдем на прогулку, нам надо переобуться, – сказала Джулия.
– Тебе точно надо переобуться, Хилари? – поддразнил ее Томас.
Бросив на Томаса почти умоляющий взгляд, она поднялась с явным намерением покинуть комнату.
– Встречаемся внизу, – сказал я. – И, чур, не отлынивать!
Вечер выдался теплым. Мы вышли в сад, окутанный легкой туманной дымкой.
– Куда пойдем? – спросила Джулия.
– К силосной башне. Я покажу. Я пойду первым, – решительно заявил я, как подобает начальнику экспедиции.
Джулия машинально встала у меня за спиной, а Хилари – за спиной Джулии. Выстроившись друг за другом, мы двинулись в путь. Внезапно Хилари спросила:
– Нам обязательно идти гуськом?