Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 45)
Так было всегда: если она чувствовала за собою вину и ждала упреков, то становилась особенно соблазнительной и привлекательной. Я прямо слышал, как она говорит: «Но, Морис, как бы ты меня ни ненавидел, ты же не выгонишь меня под дождь!» И как он отвечает: «Убирайся из этого дома и не возвращайся, пока я сам тебя не позову. О своем любовнике не беспокойся. Я с ним разберусь». Вот сейчас он со мной разберется и уже совсем скоро, вне всяких сомнений, пошлет за ней. И только ради нее, ради ее блага – раз уж в ее жизнь вернулся законный супруг, – я всем сердцем желал, чтобы они помирились. Возможно, я даже смогу поспособствовать их примирению?
Уверенный, что мое благородное намерение не укрылось от хозяина дома, я оторвал взгляд от тарелки и украдкой взглянул на него. Его выражение ничуть не смягчилось. Впрочем, я не собирался отказываться от своего замысла лишь потому, что мой собеседник так непреклонно суров. Однако начать было сложно. Наконец я решился:
– Гертруда вас любит.
Подали десерт, и в знак доброй воли я налил себе бокал портвейна.
Хозяин дома прожег меня яростным взглядом.
– Любит! – воскликнул он с горечью.
Я решил, что ничто не погасит мой благородный порыв.
– Я о том и говорю: у нее щедрое сердце.
– Если вы говорите о том, – холодно произнес он, – что в ее сердце найдется место для всех и каждого, ваши рекомендации несколько запоздали: я уже делегировал ее привязанность.
– Мне? – спросил я, сам того не желая.
Он покачал головой.
– Почему же именно вам?
– Потому что я…
– О, нет! – с жаром воскликнул он. – Она вас обманула, и вы поверили, что… что сможете заменить ей меня? Вы у нее не единственный – вас таких много!
У меня закружилась голова, а он продолжал, наслаждаясь своей победой:
– Кстати, о вас мне никто никогда не рассказывал. Она сама говорила о вас лишь однажды и только мельком. Вы самый ничтожный… самый ничтожный из ее любовников! – Он помолчал и добавил, понизив голос: – Иначе вас бы здесь не было.
– А где бы я был? – глупо спросил я.
Но он продолжал, пропустив мой вопрос мимо ушей.
– Но я помню то время, когда этот дом, его тишина и уют, его удаленность от общества и уникальность принадлежали лишь нам двоим, нам с Гертрудой… и тем людям, которых мы приглашали в гости. Впрочем, мы приглашали немногих – мы предпочитали уединение. И когда я сегодня приехал сюда, – добавил он с лихорадочным блеском в глазах, – поначалу я думал, что она здесь одна.
– Тогда почему вы отослали ее, а не меня?
– Хотел на вас посмотреть, – сказал он так, словно подвел черту.
Он рассеянно взял орех, попытался расколоть его пальцами, но, видимо, оцарапался об острый край скорлупы, потому что поморщился и поднес палец ко рту.
– Я сорвал ноготь. Смотрите. – Он протянул руку поближе ко мне, скользя ладонью по полированному столу.
Я смотрел, как завороженный, ждал, что рука остановится, но он тянул ее дальше и дальше, и уже сам перегнулся через стол, почти лег на него грудью и прижался щекой к вытянутой руке, и мне пришлось отклониться назад, чтобы он меня не коснулся.
– Неплохо покалечился, да? – спросил он, глядя на меня исподлобья.
– Да, пожалуй. – Его аккуратный холеный ноготь и вправду был содран до мяса, влажного, зыбкого и студенистого, выпиравшего из-под ломаной линии слома. – Как это вы умудрились? – спросил я, стараясь не смотреть на изувеченный палец, который он так и держал у меня перед глазами.
– Хотите, чтобы я рассказал? – спросил он в ответ, по-прежнему протягивая руку вперед, перегнувшись через стол и будто застыв в этой неловкой, неестественной позе, из-за чего и вопрос прозвучал неестественно и неуклюже.
– Да, расскажите. – Я пару секунд помолчал и добавил с нервным смешком: – Но сначала я сам попробую догадаться. Возможно, это была производственная травма. Вы сломали ноготь, когда чинили электропроводку. В библиотеке.
Он резко выпрямился и поднялся из-за стола.
– Тепло, – сказал он. – Почти горячо. Пойдемте в библиотеку, и я вам все расскажу.
Я тоже встал и приготовился идти за ним.
Но почему-то он медлил. Прошелся по комнате из угла в угол, встал у камина и снова (видимо, это был его излюбленный способ расслабиться или собраться с мыслями) задумчиво поворошил угли носком ботинка. Затем подошел к двери в библиотеку с очевидным намерением ее открыть, но передумал и зажег верхний свет, решительно щелкнув выключателем.
– Пусть все будет видно, как есть, – сказал он. – Ненавижу этот полумрак.
Внезапная иллюминация как бы сорвала покровы с роскошной, застывшей в безмолвии комнаты, такой защищенной, такой безмятежной, такой незыблемой. Хозяин дома обвел пустым взглядом свои владения. Он теребил лацкан смокинга и настолько не владел собой, что каждый раз, задевая ткань раненым пальцем, всхлипывал, как ребенок. Его лицо, теперь хорошо освещенное, было искажено горем и болью. Среди всей этой изысканной роскоши он казался чужим и потерянным.
В библиотеке царила кромешная тьма. Хозяин дома вошел туда первым, и я мгновенно потерял его из виду и даже примерно не представлял, в какой он сейчас стороне и каково расстояние между нами. Я прижался спиной к стене и по счастливой случайности сразу наткнулся рукой на выключатель. Но его бесполезный щелчок лишь подчеркнул беспросветную темноту. Мне стало страшно, по-настоящему страшно. Это острое чувство тревоги было совсем не похоже на мои прежние опасения и дурные предчувствия. Внезапно я различил в тишине странный прерывистый шум, словно где-то капала вода, только в ударах капель явственно слышались согласные звуки. Это напоминало некий потусторонний, нечеловеческий шепот.
– Говорите громче, – воскликнул я, – если вы говорите со мной!
Однако мой раздраженный призыв не возымел никакого действия, словно я обращался к мертвым. Тревожный звук не утих, и теперь в нем возникла еще одна нота: мягкий губной шелест, будто кто-то украдкой облизывал губы. Неразборчивый, странный, даже не звук, а намек на звучание, и все-таки у меня было чувство, что, если прислушаться и подождать, в нем проявится артикуляция и смысл. Но я не мог больше терпеть эти тайные переговоры, и хотя звук исходил отовсюду, со всех сторон, я вслепую рванулся туда, где, как мне представлялось, должен был быть центр комнаты. Но я успел сделать лишь пару шагов. Потом наткнулся на кресло и грохнулся на пол, а когда поднялся, мне аккомпанировал уже понятный, знакомый звук. Раздвинулись шторы, и в лунном свете, пробившемся в комнату, я разглядел очертания мебели и определил свое собственное положение, в нескольких футах от двери. И увидел кое-что еще.
Но как хозяин раздвинул шторы, если я видел, что он сидит, расслабленно развалившись в большом мягком кресле, в сумрачном дальнем углу, куда не проникал лунный свет? Я напряг зрение. Странно, что он так расслаблен и так спокоен после всего произошедшего между нами, так невозмутимо глядит на меня, обернувшись через плечо, нет, не через плечо… Его голова была вывернута назад, лицом ко мне, а плечи смотрели вперед. Я подумал, что это, наверное, какой-то акробатический трюк – он освоил его, чтобы обескураживать своих друзей. Его голос раздался внезапно, и он шел не из кресла, а от окна.
– Теперь вы знаете.
– Что? – спросил я.
– Как я сорвал ноготь.
– Нет, – сказал я и солгал, потому что именно в это мгновение страх подсказал мне ответ.
– Я сорвал ноготь, когда душил свою жену!
Я кинулся к окну и как будто наткнулся на плотную стену из ледяного дождя и ветра. Оконная рама застонала, и створки распахнулись наружу, взорвались градом стеклянных осколков. Я все же пробился к окну, но опоздал. В шестидесяти футах внизу озверевшее море с ревом билось о скалы. Острые камни то поднимались над взбешенными волнами, то снова тонули в шипящей пене. Гигантские дуги соленых брызг вздымались к окну, словно влекомые ненасытным любопытством. Соленые капли горчили у меня на губах. Промокший до нитки, окоченевший от холода, я отвернулся. Тяжелые парчовые шторы яростно хлопали на ветру и взлетали вверх, к потолку, сквозь общий шум пробивались отдельные звуки, дробный грохот падающих предметов, стук картин, бьющихся о стены. Казалось, весь этот погодоустойчивый, звуконепроницаемый дом рушится в темноту, низвергается в ярость штормовой ночи… и на меня. Но не на меня одного. Миссис Сантандер так и сидела в своем мягком кресле.
Ночные страхи[56]
Угольная жаровня была достаточно элегантной, но ночной сторож не был – во всяком случае, осознанно – восприимчив к внешней красоте. Нет, он ценил жаровню прежде всего за тепло. Он никак не мог определить, одобряет ли он ее свет. Два дня назад, когда он только вышел на работу, свет ему не понравился: он слепил его, делал удобной мишенью, беспомощной и почти не способной к сопротивлению, сгущал окружающую темноту. Но сегодняшней ночью сторож с ним примирился: заручившись поддержкой его ясных угрюмых лучей, он обследовал свои владения – длинный узкий прямоугольник, отделенный от дороги рядом столбов, округлых и толстых, как флагштоки, и соединенных поверху свободно натянутой веревкой. Днем они казались всего лишь досадным препятствием, но в ночное время становились границей, почти оборонительным сооружением. На столбах висели сигнальные красные фонари, тускло светившиеся в темноте и придававшие ограждению сходство с баррикадой. Ночному сторожу казалось, что он охраняет крепость.