Лесли Хартли – Ночные страхи (страница 109)

Дом, милый дом[150]

Это действительно был его старый дом, он это понял, едва переступив порог, хотя и не помнил, кто ему открыл. Да и кто в те давние дни замечал, кто открывал ему дверь? Должно быть, кто-то из родительских слуг, то и дело менявшихся. К тому же он нечасто бывал у родителей, много путешествуя, но само ощущение, чувство дома, помимо узнавания внешних очертаний – передней, зала для гостей, – было абсолютно ясным, словно знакомый запах, только это был не запах, а сочетание мыслей, чувств, переживаний – дыхание прошлого, совершенно отчетливое, неотделимое от него, как и прежде.

Он не стал задаваться вопросом, зачем он здесь (это казалось таким естественным) и вслед за тем вспомнил, что ожидает гостью – на ужин, на выходные, – свою близкую подругу, которую его родители не знали, хотя знали о ней и ждали ее с нетерпением.

Какое было время года? Какое время суток? Вечернее определенно, поскольку свет, проникавший в холл сквозь большое выходившее на север окно, был разбавлен сумерками и не столько вырисовывал предметы мебели, так хорошо ему знакомые, сколько выхватывал их размытые, туманные, почти бесплотные очертания. И однако он безотчетно их узнавал – во всех подробностях, словно они были залиты светом, – пожалуй, даже еще подробнее, потому что они состояли из одной субстанции с его памятью.

Но пока он пребывал под впечатлением их призрачных чар, ощущая свою неразрывную связь с ними, у него возникла другая мысль, более практическая и неотложная: где Хелен Фезермор, виновница этого торжества и причина его столь внезапного возвращения в свой старый дом? Ей требовалось внимание, и это была его обязанность, ведь Хелен не знала остальных гостей, бывших, как он полагал, его родственниками. В большинстве своем они были старше его, хотя он и не был в этом уверен, поскольку еще их не видел – они должны были быть где-то неподалеку, – да и они не знали ее.

Она, конечно, могла опаздывать, хотя опаздывала редко и гордилась своей пунктуальностью, но, возможно, водитель такси, заказанного для нее – они наверняка заказали такси, – не узнал ее на станции, и она бродила по окрестностям с чувством потерянности, свойственным никем не встреченным гостям – что теперь делать, куда идти? – а другого такси на этой маленькой станции нет и не будет. Он так и видел, как она меряет шагами тротуар рядом с небольшой горкой багажа – не такой уж и небольшой, ведь она не привыкла путешествовать налегке, – и с каждой проезжающей мимо машиной все сильнее растворяется в сгущающихся сумерках и в своих собственных мыслях, и тревожный вопрос постепенно захватывает все ее существо: как ей попасть в нужный дом?

А затем, совершенно внезапно, она появилась – не перед ним, а за спиной у него, совсем рядом, больше как ощущение, нежели как живой человек. Должно быть, кто-то впустил ее в дом, как впустили его самого, но как именно, он не помнил, потому что парадная дверь открывалась в маленькую переднюю, отделенную парой стеклянных дверей от среднего холла, где он стоял.

Но это была она. Да, она. Он обернулся и узнал ее сразу, не столько по лицу, прикрытому темной вуалью, которую она иногда носила, сколько по неизменным очертаниям, столь же присущим ее личности, как и все остальное, что было ею.

– Валентин!

– Хелен!

Должно быть, они обменялись приветствиями с чувством – надо полагать, обоюдным – непроизвольного облегчения, словно провидение избавило их от какой-то чудовищной катастрофы. Он не заметил, как это произошло, но у него возникло ощущение, что ее багаж отнесли куда следует, а вслед за тем ощутил настоятельную необходимость – его разум мог иметь дело лишь с одной мыслью за раз – представить ее другим гостям.

Почему они были в столовой, а не в гостиной? Он не знал, но принял это как должное и оказался прав, поскольку, открыв дверь для леди Фезермор, он увидел их всех под ярким светом люстры: шестеро или семеро, они сидели за столом, не накрытым к ужину, а больше походившим на стол в конференц-зале, где собрался совет директоров (по правде сказать, скучавших, ведь им пришлось просидеть так бог знает сколько).

Они все посмотрели на них, и Валентин, почувствовав, что должен извиниться, как за себя, так и за свою подругу, сказал:

– Вот и мы. Боюсь, мы припозднились. Это Хелен Фезермор. – И он спрятался у нее за спиной, чтобы дать ей возможность эффектно предстать перед обществом, что ей всегда удавалось, как вдруг свет погас, и комната погрузилась во тьму.

И что теперь делать? Социальное сознание Валентина взывало к нему: будь что будет, а он должен представить Хелен другим гостям. Но как, когда он и сам их не видит? Свет, несомненно, скоро зажжется. Но не тут-то было, и он расслышал за столом невнятное бормотание, не предвещавшее ничего хорошего, как будто это он, Валентин, потушил свет.

Хелен, казалось, нисколько не удивилась тому, что ее в почти полной темноте ввели в комнату, в центре которой угадывались размытые очертания голов и фигур за продолговатым столом. Но Хелен была известна своим светским тактом, не раз выручавшим ее в ситуациях куда более серьезных, пусть и менее неожиданных. Ее уверенный настрой передался Валентину, чья решимость окрепла еще больше, когда он почувствовал ее руку в своей (чего никто не мог видеть). Он принялся обходить стол.

– Кто вы? – спросил он, склонившись над головой, первой возникшей перед ним, если можно было возникнуть в таком сумраке.

– Я твой дядя Юстас.

– Дядя Юстас, это леди Фезермор. – Изначально он не намеревался называть ее титул, но ситуация как будто требовала того. – Она приехала к нам на выходные, о чем, я уверен, вы знаете. Позвольте вас познакомить.

Голова повернулась, показав бледную щеку, несомненно, принадлежавшую дяде Юстасу.

– Конечно, мой дорогой мальчик, я очень рад познакомиться с леди Фезермор. Надеюсь, она меня простит за то, что я не встаю, но в такой темноте все-таки безопаснее сидеть.

Его голос дрожал. Сколько ему было лет, дяде Юстасу?

– Пожалуйста, сидите, – сказала леди Фезермор. – Я так надеюсь увидеть вас, когда… когда зажжется свет.

Двигаясь на ощупь, они с Хелен сделали еще пару шагов. Валентин нагнулся над следующей склоненной головой.

– Кто вы? Пожалуйста, простите, что спрашиваю, но здесь так темно, что я не вижу собственной руки, если держу ее перед лицом… моим или вашим, – добавил он, надеясь, что это сойдет за шутку.

– Я твоя тетя Агата.

Ему немало досаждало, что «они» узнавали его, а он их – нет. Но их голоса были другими: тетин, например, казался очень старым.

– Дорогая тетя Агата, я так рад вас видеть, то есть, был бы рад, если бы видел! – Шутка, и он сам понимал это, получилась плоской. – Но я хочу познакомить вас с моей близкой подругой, леди Фезермор, которая приехала к нам погостить на выходные.

– Леди Фезермор? Я, кажется, знаю это имя.

– Да, уверен, что знаете.

– Она была ребенком, когда я…

– Я всю жизнь ребенок, – вмешалась Хелен, – и знаю, что, когда мы увидим друг друга…

– Да? Да? – переспросила старушка, очевидно, тугая на ухо.

– Вы поймете, что преодолели прошедшие годы лучше, чем я.

– Да ну что вы! – сказала старушка. – Я плохо вижу, в смысле, вообще, даже если не темно, а на ваших фотокарточках… не знаю, с каких пор я их не видела… вы всегда точно такая же, как… как всегда.

– Спасибо вам, – сказала Хелен, тронутая больше, чем хотела показать, пусть даже никто бы не увидел.

Они продолжали обход, произнося и выслушивая слова приветствия, пока не добрались до стула во главе стола.

– Простите, – сказал Валентин, обратившись к сидящему на этом стуле, – но кто вы, можно спросить?

– Я твой отец.

Валентину понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Интересно, заметила ли это Хелен?

– Дорогой папа, – начал он, – это моя близкая подруга, леди Фезермор. Я тебе много о ней рассказывал…

В этот миг возник невероятный шум, напоминавший треск и взрывы, и зажегся свет, но где именно, было неясно. Только это был не тот свет, что разгоняет тьму: это были какие-то голубые огни, клиновидные, как стрелы, и они пронзали комнату из конца в конец. Валентин сказал себе: «Ну конечно, это же газ!» Много лет назад в доме поменяли газовое освещение на электрическое – против воли отца, который всегда говорил, что «газ дает гораздо лучший свет», – и он распорядился оставить в каждой комнате по газовому рожку на случай, если электричество сломается, как он весьма надеялся. И теперь газ – не обычный газ, а словно огни на старинной ярмарке – проникал в комнату из каждого угла. Голубые стрелы, точно вспышки молний, не освещавшие ничего, кроме самих себя, отбрасывая мертвенное сияние на лица людей за столом.

Валентин сжал руку Хелен.

– Пойдем отсюда! – сказал он.

И в следующий миг они оказались в холле, в безопасности, хотя Валентин не помнил, чтобы они открывали или закрывали дверь столовой.

С глаз долой – из сердца вон. Воспоминания Валентина о произошедшем, то ли из-за мгновенного возбуждения, которое часто стирает подробности невероятного происшествия, то ли по какой-то иной причине, уже размывались, но не пропали совсем, оставив след – ощущение, впечатление, подсознательную убежденность? – и этот след не давал ему покоя. Он не владел этим домом, как он понял теперь, поскольку были и другие претенденты. Но он вовсе не думал, что домом все еще владеет отец. И это лишь сильнее укрепило его новую, растущую озабоченность. Кто бы ни владел этим домом, Хелен пригласил он, и они все это знали, но пока отношение к ней оставляло желать лучшего. Ей не показали ее комнату – кстати, а где ее комната? Наверху, разумеется, но какая именно – восточная или южная?