Лера Тёмная – Чёрная гелевая ручка (страница 5)

— Да нет, — Марк раздраженно мотнул головой. — Она реально в школу пошла. В обычную, задрипанную школу. Только представь чернокожая учительница русского языка, но главноё голос! - он божественен! Я ей всё предлагал — студии, контракты, жизнь в шоколаде. А она мне: «Ты видишь во мне только картинку». И выставила за дверь.

Марк замолчал, чувствуя, как простое пиво странно быстро бьет в голову, развязывая язык.

— Знаешь, что самое паршивое? Я смотрю на неё и не могу понять: я её трахнуть хочу до потери пульса или просто запереть в комнате и слушать, как она читает вслух телефонный справочник. В ней столько... достоинства, Сань. Столько этой тихой силы, что я рядом с ней чувствую себя пацаном, который залез в чужой сад за яблоками.

Сашка серьезно посмотрел на друга.

— А кожа её тебя не смущает? Ну, ты же у нас всегда был за «чистоту рядов» и всё такое. Марк горько усмехнулся.

— Смущает? Сань, это как наркотик. Я когда вижу её тёмную кожу на своих белых простынях, у меня крышу сносит. Это как... как будто я владею чем-то, что природе не положено было мне отдавать. Но она не дается. Телом — да, а внутри — ледник. Она меня не боится. И не просит ничего. Это бесит больше всего.

— Ты её просто не любишь, Марк, — просто сказал Сашка, допивая пиво. — Ты ею обладать хочешь. Как машиной новой. А она, видать, человек. И русский язык знает лучше нас с тобой, раз учить пошла. Марк сжал пустую бутылку. Слова друга попали в самую цель, и от этого стало еще тошнее.

— Я её не отпущу, Сань. Я уже запустил процесс. Завтра она получит предложение, от которого не сможет отказаться. Я создам ей такие условия, что она сама приползет.

— Ну-ну, — Сашка спрыгнул с капота. — Смотри только, чтобы она тебя твоим же предложением не прихлопнула. Ладно, поехал я. Смена в шесть. А ты... поспи, Марк. У тебя глаза как у маньяка.

Марк остался один на пустой парковке. В голове крутилась фраза Сашки: «Ты её не любишь».

— Люблю, не люблю... какая разница, — прошептал он в пустоту. — Она будет моей. Целиком. Вместе с её правилами, её голосом и её гордостью.

Глава 4

Телефон зазвонил в семь утра, когда Амина была в том пограничном состоянии, когда сны о ночных записях еще перемешивались с реальностью. Она нащупала трубку, ожидая услышать голос Марка с извинениями, но услышала бодрый, казенный голос:

— Амина Ивановна? Служба доставки «Премиум-Экспресс». Буду у вашей двери через две минуты. Распишитесь в получении лично.

Она накинула халат, чувствуя странную тяжесть в груди. Марк не был фанатом цветов — он считал их «мертвым мусором». Обычно он дарил украшения или гаджеты, которые подчеркивали его статус, а не её личность. На пороге стоял курьер в безупречной форме. Он протянул ей не коробку, а небольшой, плотный пакет из черной крафтовой бумаги, запечатанный сургучным оттиском с инициалами Марка. Вернувшись на кухню, Амина вскрыла пакет. Внутри не было записки. Там лежала старая, пожелтевшая книга в потрепанном кожаном переплете и современная флешка из черного титана. Она открыла книгу. Это был прижизненный сборник стихов Анны Ахматовой, 1921 года. На форзаце рукой её матери — тем самым каллиграфическим почерком, который Амина копировала всё детство — было написано: «Моей маленькой Амине. Язык — это твоя единственная родина».

Амина похолодела. Эта книга пропала год назад, когда она переезжала от матери. Она думала, что сборник потерялся в хаосе коробок, и долго оплакивала его — это была единственная вещь, связывающая её с маминой библиотекой. Как он её нашел? Мать Амины жила в другом городе, и Марк никогда с ней не общался. Это был четкий сигнал: «Я знаю о тебе всё. Я могу достать то, что тебе дорого. Я в твоей голове, в твоем прошлом, в твоей семье».

Дрожащими пальцами она вставила флешку в ноутбук. На ней был всего один аудиофайл. Амина нажала «Play».

Из динамиков раздался её собственный голос. Но это была не вчерашняя запись 18+. Это был файл десятилетней давности. Совсем юная Амина, еще школьница, читает монолог Катерины из «Грозы». Слышны помехи старого диктофона, шум ветра за окном их старой квартиры.

— «Отчего люди не летают так, как птицы?» — звучал в тишине её тонкий, еще не окрепший голос.

Затем запись прервалась, и раздался низкий, спокойный голос Марка:

— «У тебя всегда был дар, Амина. Но дар без достойной оправы — это просто шум. Школа — это твоя попытка спрятаться в серости. Но я верну тебя к свету. Даже если мне придётся скупить всё твоё прошлое по кусочкам. Жду тебя вечером. Платье привезут позже».

Амина захлопнула ноутбук. Её трясло. Это не был подарок. Это была психологическая осада. Марк не просто хотел её тела — он хотел обладать её историей, её памятью, её связью с матерью. Она посмотрела на часы. Через час ей нужно было быть в школе. Амина сидела на краю кровати, сжимая в руках пожелтевший томик Ахматовой. Пальцы чувствовали шершавость старой кожи, а в носу стоял запах пыли и маминых духов — запах дома, который Марк превратил в разменную монету. Внутри неё что-то окончательно надломилось. Прежняя Амина — послушная дочь филолога, старательная учительница — на мгновение отступила. На её место пришла та самая «темная королева» из ночной записи. Женщина, которая знала, что голос — это не просто звук, это оружие. И она собиралась нажать на курок.

Она взяла телефон, открыла мессенджер и поднесла микрофон к самым губам. Она не стала включать свет, позволяя полумраку комнаты диктовать интонацию. Её голос лился низко, с той самой вибрирующей хрипотцой, которая заставляла слушателей задерживать дыхание. Это был звук шелка, скользящего по острому лезвию.

— Ты думал, что купил мою память, Марк? — начала она, и её шепот заполнил тишину комнаты, как густой дым. — Ты нашел книгу. Ты нашел запись. Ты думаешь, что теперь владеешь ключами от моих дверей.

Она сделала паузу — ту самую, профессиональную, от которой у Марка на другом конце провода должен был пройти холод по спине.

— Но этого мало. Ты даже не вывел меня из тени. Теперь слушай внимательно: я помню тебя у моих ног и твои глаза ждущие разрешения коснуться моей кожи ...

Она перешла на почти неразличимый, интимный шепот, от которого у любого мужчины расширились бы зрачки:

— Ты захотел «темное пламя»? Ты можешь его получить. Но помни, Марк: пламя не принадлежит тому, кто на него смотрит. Оно его пожирает. Вечером меня не будет у тебя. Если хочешь видеть меня — учись просить. На коленях. Или не ищи меня вовсе.

Она нажала «отправить». Синяя галочка уведомления появилась почти мгновенно. Марк был в сети. Он ждал.

Амина отложила телефон. Её руки больше не дрожали. Она встала, подошла к зеркалу и начала заплетать свои густые волосы в тугой, строгий узел. Она надела закрытую серую блузку, застегнув её на все пуговицы. Через полчаса она войдет в школу. Она будет Аминой Ивановной, безупречным лингвистом. Но внутри неё теперь жил этот новый, опасный голос, который она только что подарила Марку как проклятие. Марк сидел в своем офисе, когда пришло сообщение. Он прослушал его трижды. Его секретарша вошла с документами, но замерла, увидев выражение его лица. Марк тяжело дышал, его пальцы впились в край стола. Он был в ярости. Он был унижен. И он никогда в жизни не хотел её так сильно, как в эту секунду.

Глава 5

Школа № 12 гудела, как растревоженный улей. Весть о «новой русичке» разлетелась по чатам быстрее, чем расписание на четверть. Когда Амина переступила порог вестибюля, шум в коридорах не просто стих — он сменил частоту. Это была волна, которая катилась перед ней: сначала затихали младшеклассники, замирая с открытыми ртами и зажатыми в руках сменками, затем оборачивались средние классы. Коридор: «Живая выставка», она шла сквозь строй любопытных глаз, чувствуя себя экзотическим экспонатом, который по ошибке выставили в зале советского реализма.

— Смотри, настоящая? — донесся шепот откуда-то сбоку.

— Да ну, загорелая просто...

— Дура, посмотри на волосы! Это же афро!

Амина не реагировала. Её лицо было непроницаемой маской. Она знала, что сейчас каждый её жест — то, как она поправляет сумку, как цокают её каблуки — подвергается тотальному рентгену. У подоконника снова стояла та самая группа одиннадцатиклассников. Но сегодня их «вожак», тот самый парень с наглой челкой, не смеялся. Он замер, привалившись плечом к стене, и в его глазах похоть смешалась с искренним, почти детским оцепенением. Он впервые видел такую концентрацию чужой, пугающей красоты в этих обшарпанных стенах. Когда Амина прошла мимо, он невольно вдохнул её шлейф — сандал и горький шоколад — и забыл, что хотел отпустить очередную сальную шутку. Настоящее испытание ждало её за тяжелой дубовой дверью учительской. Когда Амина вошла, в комнате стоял густой пар от чая и навязчивый запах дешевых духов. Пять пар глаз — от усталых до откровенно враждебных — впились в неё одновременно. Людмила Петровна, завуч со стажем, который, казалось, исчислялся веками, замерла с поднятой ложкой над банкой меда.