Лера Тёмная – Чёрная гелевая ручка (страница 7)

Колесников не просто сел. Он рухнул на стул с грохотом, специально задев соседнюю парту, и широко расставил ноги, возвращая себе позу «хозяина жизни». На его лице заиграла кривая, торжествующая ухмылка. Он поймал одобрительные смешки дружков и вызов в глазах девчонок.

— И чё вы мне сделаете, Амина... как вас там? — он картинно зевнул. — Двойку поставите? Так у меня их и так сорок штук. Директору настучите? Так мой батя этой школе окна вставил и крышу перекрыл. Садитесь, пять, учительница. Отдыхайте. Класс затаил дыхание. Это был момент истины. Если она сейчас сорвется на крик или побежит за завучем — она проиграла. Навсегда. Станет очередной «жертвой», над которой будут издеваться до конца года. Амина не шелохнулась. Она даже не сменила позы, продолжая стоять у доски, слегка опираясь на учительский стол. Она смотрела на него не с яростью, а с тем самым выражением лица, с которым реставратор смотрит на безнадежно испорченный плесенью холст. С жалостью.

— Сделаю? — она тихо, почти мелодично рассмеялась. Этот смех, лишенный истерики, подействовал на класс как ледяной душ. — Колесников, вы слишком высокого о себе мнения. Чтобы я тратила силы на то, чтобы «сделать» вам что-то административное, вы должны представлять для меня хоть какой-то педагогический интерес.

Она медленно пошла вдоль рядов, не к нему, а вглубь класса, постукивая каблуками по линолеуму.

— Знаете, в чем ваша главная трагедия? — она остановилась у окна, глядя на школьный двор. — Вы думаете, что ваши деньги, папины окна и ваша наглость делают вас особенным. Но для русского языка, который я здесь представляю, вы — пустое место. Зеро. Ноль без палочки.

Она резко обернулась, и её голос вдруг обрел ту самую стальную мощь, которую она использовала для озвучки властных героинь.

— Вы отказались отвечать? Прекрасно. Это ваше право на добровольную деградацию. Я не буду ставить вам двойку. Я просто... вычеркну вас из списка живых участников этого урока.

Она подошла к журналу, открыла его и демонстративно провела ручкой по строчке с его фамилией.

— С этого момента, Колесников, вас здесь нет. Я не буду вас спрашивать, я не буду проверять ваши тетради, я не буду замечать ваши шутки. Вы можете хоть на голове стоять — для меня вы прозрачны. Вы — шум ветра за окном. Незначительный и быстро проходящий.

Она перевела взгляд на класс, который сидел, боясь пошевелиться.

— А теперь, господа, для тех, кто еще обладает даром речи и зачатками разума. Продолжаем. Кто из вас может объяснить, почему в данном контексте отказ Колесникова является классическим примером речевого бессилия?

Колесников дернулся. Его ухмылка завяла. Быть наказанным — это почетно в его кругах. Быть «уничтоженным» оценкой — привычно. Но стать «невидимкой», пустым местом, на которое даже не смотрят, — это было невыносимо. Он привык быть центром внимания, пусть даже негативного. А теперь его просто... стерли.

— Слышь! — выкрикнул он, чувствуя, как краснеет шея. — Я вообще-то здесь!

Амина даже не повернула головы в его сторону. Она смотрела прямо в глаза отличнице с первой парты, которая робко подняла руку.

— Да, Леночка, слушаю вас. Почему агрессия — это признак скудоумия в лингвистике?

Урок продолжался так, будто Колесникова не существовало. Он пытался кашлять, ронять ручки, шептаться — Амина мастерски игнорировала его, вовлекая класс в такую живую и острую дискуссию о власти слова, что через десять минут даже его лучшие друзья забыли о «вожаке», завороженно слушая новую учительницу. Колесников сидел, сжимая кулаки. Он чувствовал, как его «корона» сползает, а на её месте образуется вакуум.

* * *

Звонок пронзил тишину класса, как полицейская сирена. Ученики начали закидывать учебники в рюкзаки, бросая на Амину быстрые, полные смешанного страха и восторга взгляды. Колесников вскочил первым, пиная стул, и направился к выходу, но дверь распахнулась раньше, чем он успел до неё дойти.

На пороге стояла Людмила Петровна. Её лицо, обычно цвета несвежего кефира, сейчас горело лихорадочным пятнистым румянцем. Она не просто вошла — она вплыла, как карающий ледокол, сжимая в руках планшет с какими-то бумагами.

— Стоять! — гаркнула она классу, хотя те и так замерли. — Колесников, останься. Остальные — вон из кабинета. Живо!

Когда дверь за последним учеником захлопнулась, Людмила Петровна повернулась к Амине. В воздухе запахло валерьянкой и надвигающейся грозой. — Я стояла под дверью пять минут, Амина Ивановна Адебайовна, начала она, и её голос дрожал от едва сдерживаемого торжества. — Пять минут я слушала, как «дипломированный специалист» издевается над ребенком. «Интеллектуальное ничтожество»? «Деградация»? «Пустое место»?

Она сделала шаг вперед, тыча пальцем в сторону притихшего Колесникова, который мгновенно сообразил, что ветер переменился, и нацепил на лицо маску невинно пострадавшего. — Вы понимаете, что вы только что сделали? — завуч почти визжала. — Вы совершили грубейшее нарушение педагогической этики! Психологическое насилие над личностью учащегося! Оскорбление достоинства! Колесников, ты слышал? Тебя назвали ничтожеством! Твои права нарушены!

Колесников шмыгнул носом, картинно потирая глаза.

— Да, Людмила Петровна... Я просто пошутил про бананы, ну, по-доброму же... А она... она сказала, что меня нет. Что я ноль. Мне... мне прямо нехорошо стало. Сердце закололо.

— Слышите?! — завуч обернулась к Амине, её глаза за стеклами очков победно блестели. — У ребенка сердечный приступ от ваших «лингвистических экзерсисов»! Я сейчас же иду к Маргарите Степановне. Это увольнение по статье, Амина Адебайовна. С волчьим билетом. Вы больше ни в одну школу страны не пройдете даже полы мыть! Амина стояла у стола, медленно закрывая журнал. Она не выглядела испуганной. Напротив, она казалась до странного спокойной, словно наблюдала за плохой театральной постановкой.

— Людмила Петровна, — тихо произнесла Амина. Её голос на контрасте с визгом завуча прозвучал как удар колокола. — Вы говорите о достоинстве? Достоинство — это категория, которую нужно заслужить. А то, что вы сейчас делаете — это поощрение расизма и хамства под прикрытием методических рекомендаций.

— Ах, вы еще и спорите?! — завуч задохнулась от возмущения. — Колесников, иди в медпункт, зафиксируй жалобу на сердце. А вы... — она ткнула пальцем в Амину, — собирайте вещи. Сейчас же. Мы составим акт об оскорблении. У меня есть свидетели — весь класс!

— У вас есть класс, — Амина сделала шаг навстречу завучу, и та непроизвольно отпрянула, наткнувшись на этот ледяной, «темный» взгляд. — А у меня... у меня есть кое-что получше свидетелей.

Она медленно подняла свой телефон, который лежал на столе экраном вниз.

— Видите ли, Людмила Петровна, я привыкла работать в студии. И у меня есть профессиональная привычка — записывать всё, что я произношу вслух, чтобы потом анализировать дикцию. Весь урок, от первой до последней секунды, записан на этот диктофон. Включая «добрую шутку» Колесникова про бананы и солярий. И ваше молчаливое присутствие за дверью во время этих высказываний. Лицо завуча начало стремительно сереть.

— Как вы думаете, — Амина чуть склонила голову набок, — что скажет департамент образования или... скажем, пресса, когда услышит, как в образцовой школе завуч защищает ученика-расиста и пытается уволить учителя за то, что тот потребовал соблюдения норм русского языка?

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Колесников, почуяв неладное, тихонько попятился к двери.

— Это... это шантаж! — пролепетала Людмила Петровна, но в её голосе уже не было прежней стали.

— Нет, — отрезала Амина. — Это наглядное пособие по теме «Стилистические фигуры и их последствия». А теперь, если вы не возражаете, я пойду в учительскую. У меня по расписанию кофе. А у вас, кажется, был план сходить к директору? Идемте вместе. Я как раз хотела дать ей послушать запись.

Глава 6

Кабинет директора встретил их тяжелым запахом лавандового освежителя и гнетущей тишиной. Маргарита Степановна сидела неподвижно, сложив руки в замок на кожаной подложке стола. Перед ней на полированной поверхности лежал телефон Амины. Запись кончилась. Последние слова Амины про «интеллектуальное ничтожество» и последовавший за ними торжествующий визг завуча за дверью еще казались вибрирующими в воздухе. Людмила Петровна, завуч, стояла у окна, нервно поправляя жабо. Она уже не выглядела как карающий ледокол — скорее как подбитая шхуна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.