Лера Че – Оператор (страница 4)

В камере свет был приглушён до уровня сумерек. Не синий допросный, а тускло-белый, как свет экрана в пустой комнате. 447-Б сидел за столом. Он снял броню, но она осталась в его прямой спине, в жёсткой линии плеч.

Дверь открылась беззвучно. Она вошла.

Была в той же чёрной одежде, но теперь без капюшона и светофильтров. Короткие каштановые волосы чуть влажные. На лице – свежий синяк на скуле и царапина на шее. Взгляд её, светло-карий, спокойный, твёрдый. Она быстро осмотрела комнату – стены, потолок, его самого – как разведчик, оценивающий поле боя.

– Садись, – сказал он, указав на стул напротив.

Она подошла, села, положив ладони на колени. Её поза была собранной, как пружина в состоянии покоя, но готовая разжаться.

И она смотрела на него. Впервые пристально. Он видел, как её взгляд скользит по нему: темно-русые волосы, коротко стриженные. Его лицо не было лицом палача – обрюзгшим, жестоким или пустым. Оно было точным, собранным, холодно-совершенным. Это несоответствие между функцией и формой более тревожные, чем уродство. Чёрные, как смола, глаза без единого блика. В них нет тупой жестокости надсмотрщика. Есть концентрация. Как у хирурга или инженера. С таким может быть возможно говорить. Он молод. Пугающе молод для своей должности.

– Как ты отключила сигнализацию на складе? – спросил он.

– Там все провода в одном месте. Просто перерезала.

– Задымление ты устроила? Отвлекающий маневр?

– Нет, – она усмехнулась, – это совпадение. Повезло.

Он помолчал, разглядывая ее.

– Ну, расскажи о себе, Лира, – произнёс он.

Она не стала отнекиваться. Говорила без эмоций, как читала техпаспорт.

– Мать утилизирована за «хроническую социальную неэффективность», когда мне было семь. Отца не знала. Воспитывалась в государственном питомнике-интернате 7-«Дельта». Специальность по окончании – повар 3-го разряда. Распределена в столовую сектора «Вектор».

Он кивнул. Стандартная биография расходного материала. Но она сидела здесь, а не на кухне.

– Почему ты не на рабочем месте?

– Сектор «Вектор» был признан экономически нецелесообразным и исключён из Каркаса три года назад, – ответила она, и в её голосе впервые прозвучала тонкая, ледяная нить иронии. – Трудовой договор автоматически расторгнут. Нас… перераспределили.

Он знал эту процедуру. «Перераспределение» часто означало отправку на низкоприоритетные работы. Шахты.

– И ты сбежала?

– Я выбрала альтернативное жизнеобеспечение, – поправила она.

– Где ты живёшь сейчас? – спросил он.

– В подвале исключённого района, – ответила она без колебаний. – Ты же видел по данным чипа. Блок 12.

Исключённые районы были серыми зонами. За неэффективность их отключали от жизнеобеспечения Каркаса – света, воды тепла. Но формально они оставались под юрисдикцией системы Каркаса. Однако патрули туда заглядывали редко. Это было болото, куда Система сбрасывала свой мусор и предпочитала не смотреть. Но если мусор хоть как-то себя проявлял, мгновенно заходили зачистные бригады… Поэтому там сидели тихо и молча умирали.

Тюрьмы, колонии под куполом давно отменили. Неэффективное расходование ресурсов. И вообще экстремизм – часть запрещенной идеологии “гуманности”. Только утилизация, в редких случаях коррекция лояльности или перераспределение для извлечения эффективности. Это рационально – Купол перенаселен.

– Много там людей? – спросил он.

Она посмотрела на него, попыталась скрыть тревогу за твердостью голоса.

– Это уже не твой сектор, оператор. Не беспокойся. Мы не нарушаем вашу Доктрину.

Её слова «вашу Доктрину» прозвучали как лёгкий, но чёткий укол. Она отделяла его от себя. Ставила по другую сторону невидимой, но ощутимой стены.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Представлял себе это: тёмный, промозглый подвал. Сквозняки, гуляющие по разбитым коридорам. Дрожащие от холода тела, завёрнутые во всё, что найдётся…

– Ты рисковала жизнью, – сказал он, – чтобы утащить генератор. Это иррационально.

Она чуть склонила голову набок.

– А что рационального в твоей службе, оператор? – спросила она тихо. – Сколько человек ты сегодня утилизировал? За какие преступления?

– Критика работы Системы – Каркаса карается мгновенной утилизацией, – спокойно сказал он, – мне кажется вы там в своих щелях не просто живете… отдельной жизнью.

– Я не критикую, – быстро выдохнула она, – это просто вопросы…для поддержания разговора..

Ее маленькое треугольное лицо оставалось спокойным, но веки чуть дрожали, она прятала глаза, не смотрела на него.

– У нас не разговор, – сказал он резко, – это допрос. И ты уклоняешься от ответов.

Он встал, прошелся по комнате.

Лира как будто внимательно изучала свои руки. Когда она подняла голову, свет упал на её шею под острым углом. Он увидел над ключицей справа идеально ровный шрам. Белый, блестящий, как фарфор. Форма – крошечный равносторонний треугольник. Не след от раны, а клеймо. Символ, отштампованный на плоти. Его взгляд, натренированный замечать несоответствия, задержался на нём. Это не входило в стандартный набор отметок гражданина (прививки, импланты).

– Откуда это? – спросил он, прервав нараставшее молчание. Палец непроизвольно указал в воздухе в направлении её шеи.

Она подняла, наконец, на него глаза – удивительно светлые. Как будто заточенные блики настоящего солнца на дне ночи. Сейчас в них что-то сдвинулось. Похолодело.

– Это отметка от прикосновения к Каркасу, – произнесла она лишённым интонации голосом, словно цитируя учебник. – Термический скальпель. В Доме Диагностики Лояльности.

Про «Дом Диагностики Лояльности» он хорошо знал. Это был орган, отвечающий за идеологическую чистоту среди низших служащих и «проблемных» граждан. Процедуры там были… точечными. Но он никогда не видел их результата на живой коже.

И в тот момент, когда она произнесла «скальпель», от неё волной хлынуло что-то почти физическое. Ярость дикая, древняя, животная. Такая, от которой сжимаются кулаки и сводит скулы. Она не двигалась, но воздух вокруг неё будто загустел и зашипел от этой сдавленной, кипевшей в глубине ярости.

И это темное напряжение внезапно взорвалось в нём ответной искрой. Острой, щемящей. Его мир состоял из подавленных импульсов, холодных расчётов, стерильных поверхностей. А здесь, в двух шагах, бился источник чистой, неконтролируемой жизненной силы, пусть и в форме разрушительной ненависти. Она была живой. По-настоящему. Как зверь в клетке. Приговоренные обычно были мертвы как куклы еще до процедуры утилизации. Их дух, воля истончались, исчезали задолго. Все что они могли – это смотреть выжженным взглядом или тихо плакать. С таким ярким, сильным чувством он сталкивался впервые.

447-Б уловил запах. Слабый, едва различимый сквозь фильтры вентиляции. Пот. Терпкий, солёный. Запах усталости, страха. Запах тлена и жизни, смешанных воедино. Он был и прошлый раз. Этот запах они принесли вместе с моста, с земли, склада. А теперь он был только ее. В этой комнате, где воздух пах только озоном и антисептиком, этот запах сейчас был таким же шокирующим и притягательным, как её шрам и её ярость.

Он сделал едва заметный, глубокий вдох, втягивая этот запах, пытаясь его разложить на составляющие, как спектрограмму. Не мог. Он был цельным. Как она.

Его собственный голос прозвучал чуть сдавленно, когда он заговорил снова, пытаясь вернуться к прежней линии. Он задавал стандартные вопросы о занятиях, источниках дохода…но ее ярость как будто оставила пылающий след на всех его дальнейших действиях, заставив поблекнуть все, что под ним.

– Ты можешь идти, – сказал он в конце концов, устав бороться со своей реакцией на нее, – Чип запрограммирован. Завтра в это же время. Не опаздывай.

Он снова прошелся, отворачиваясь, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках, когда она встала и ее запах качнулся к нему. И образ скальпеля, прижатого к ее шее, вдруг возник перед ним.

Дверь закрылась. Он провёл ладонью по лицу и обнаружил, что его кожа горячая. Сердце билось часто и глухо, как будто он только что снова дрался с ней на ржавом мосту.

Он подошёл к скрытому терминалу, вызвал карту города. Его сектор сиял зелёным. Исключённый район «Вектор» был помечен серым пятном, как некроз на здоровой ткани. Он увеличил масштаб. Блок 12. Спутниковые снимки показывали только размытые силуэты полуразрушенных зданий.

447-Б вернулся в свою жилую капсулу, поставил на индукционную панель стандартный рацион-брикет. Прибор запищал, брикет разогрелся за три секунды, приняв вид нейтральной питательной пасты. Он ел стоя у высокого окна, глядя на огни города. Паста не имела вкуса. Только текстуру и питательный состав. Он бросил остатки брикета в деструктор, прошёл в санузел. Стал под душ. Выдавил на ладонь антибактериальный гель с нейтральным ароматом. И тут, вдруг, остановился. Он медленно поднёс руку к лицу, а затем, почти против воли, наклонил голову и понюхал собственную подмышку. Кожа была чистой, слегка влажной, пахла гелем и… ничем. Ни капли того терпкого, солёного, сложного запаха, что был сегодня в комнате. От него самого не пахло жизнью. Он пах стерильностью. Как протокол. Как пустая комната.

Он резко выключил воду. Оделся. Сел собирать головоломку. Взял несколько деталек в руки. Пальцы, привыкшие к точным движениям, нащупали первый фиксатор. Но вместо того чтобы сконцентрироваться, он увидел перед внутренним взором белый треугольник на её шее.