Леонид Зайцев – Шпион вне времени (страница 2)

Однако стоит вернуться к предварительному анализу предстоящего раздела имущества обречённого воришки. С его одеждой всё более или менее ясно, как и с нехитрым набором аксессуаров в виде нескольких медях и одной серебряной чешуйки, затёртого кожаного кошелька, деревянного крестика на толстой нитке – их разыграют в кости. Ещё небольшой нож. Не тот, которым он резал кошеля. Их он «снимал» отточенной ракушкой. А обычный, без которого в это время в любом мире не ходил ни один маломальский преступник. И не столько для нанесения телесных повреждений кому-либо, сколько для острастки горожан, если вдруг поймают. Пока эти увальни размышляют: ударит – не ударит… Можно успеть сбежать. Ну, и для трудных разговоров со своими «собратьями».

От чего столько внимания ножу? Потому что в этом мире настоящая сталь стоит весьма недёшево. А я успел оценить отобранный одним из стражников у задержанного клинок с деревянной рукоятью, обмотанной засаленными тряпками. И это несомненно изделие из хорошей стали. Такое простой карманник мог либо украсть, либо получить от кого-то. И вариантов, на мой взгляд, было не так и много. Вернее – один. Он получил его как предоплату. Что-же обещали в виде гонорара тогда? Думаю весьма немало. А это ясно даёт понять, что заказчик весьма хорошо понимал истинную ценность находящегося в шёлковом мешочке.

И да, возвращаясь к нашим бара… стражникам. Их тоже использовали, но, судя по всему, в-тёмную. И теперь, когда кошель мною признан не был, они с «чистым сердцем» могли считать и его частью подлежащего разделу имущества обречённого преступника.

Упирающегося и верещащего нечто нечленораздельное воришку потащили в ближайший узкий переулок, где, как я знал, находилось нечто вроде изолятора временного содержания. И я, быстро оглядевшись и не заметив пока никого, кто мог бы оказаться моим «конкурентом», последовал за троицей. И дождавшись, когда те спустившись по разбитым временем и ногами стражников и их жертв ступеням в подвал, припал к единственному забранному решёткой крошечному окошку, выходившему из него в переулок. За ним в небольшом полуподвальном помещении, освещённом парой свечных огарков за грубо сколоченным столом как раз собирались производить делёжку палач и двое моих новых знакомцев.

Уверен, что в залитых дешёвым вином глазах местных блюстителей порядка и исполнителя приговора, стальной нож вполне соответствовал по ценности кошелю, пусть и с обрезанными шнурками. Но их-то трое! Следовательно, даже из нетрезвой логики, дурно пахнущей застарелым потом компании, выходило, что кому-то достанется вот это. То, что находилось внутри такого заманчивого мешочка.

Палач, безуспешно стараясь скрыть от присутствующих свои действия, зацепил пальцами правой руки топорище своего непосредственного рабочего инструмента. С противным звуком тяжёлый обух, погрохатывая на стыках булыжников пола, начал приближаться к хозяину.

Алкоголь, разумеется, притупляет чувства. Вот только не у тех, для кого он и пища, и служба, а порой и жена. Оба стража не пропустили мимо пьяного сознания и глаз агрессивных действий палача. Мечи их выскочили из ножен одновременно с могучим взмахом топора, совершенно не предназначенного для боевых действий.

Топор палача в мощных руках средневекового Шварценеггера – это оружие весьма убийственное для неподвижного связанного и уже смирившегося со своей незавидной судьбой контингента. Рубиться тяжёлым мясницким инструментом в рукопашной баталии дело заведомо невыгодное. А вот мечи с кинжалами стражей, пусть и пьяных (а когда они бывали иными?), прошедших до выхода на вот такую пенсию множество боевых походов, тоже многого стоили. В общем, триединок (каждый за всех и сам за себя) случился знатный, хотя и весьма недолгий. Кровь залила не только глиняный пол, но и потекла струйками в находившиеся несколько ниже сторожевого поста камеры заключённых.

Настала пора мне вмешаться в происходящее. Ещё раз убедившись в пустынности переулка (да и кому бы приспичило ошиваться в непосредственной близости к такому страшному месту), я направился ко входу.

Один из стражей всё-таки почти смог выползти из подземелья. Ему удалось преодолеть целых три из пяти последних ступеней ведущих в переулок. Однако здесь вначале силы, а следом и жизнь покинули его. Любопытно. Но он до последнего продолжал сжимать пальцами в ладони стальной клинок, отобранный у вора. Жадность преследовала его даже на пороге смерти.

Стараясь не наступать в кровь, чего весьма нелегко было добиться, учитывая обилие этой субстанции на всём, начиная с плит пола и почти до низких сводов потолка, я спустился в «подземелье смертников».

Труп палача мне попался метрах в трёх от спасительной лестницы. Топора при нём не было. Да и не годился тот топор для боевых действий. Рядом с правой безжизненно бледной рукой лежал окровавленный мясницкий нож. Любопытно. Я-то предполагал, что стражники первым делом зарубят его. Но раз он, даже смертельно раненый продолжал преследовать того, которого я нашёл на ступенях, то уже страшно представить кошмар, который ждёт меня впереди.

А впереди меня прежде всего ждало прохождение между забранными решётками углублениями в скале – основе города. Там бесновались, угрожали и молились десятка два обречённых на казнь преступника. Из которых мне почему-то запомнился один. Ибо даже лохмотья, в которые превратился его некогда весьма приличный костюм, выдавали в нём человека благородных кровей.

Когда-то, как уже говорил, в молодости, я мог бы им даже посочувствовать. Людям, которые мертвы за тысячу лет до моего рождения. Ведь я-то видел их живыми. Обонял вонь подземелья, присутствовал при казнях. А знаете какого это? Знать, что одним движением можешь всё прекратить, но не иметь на это права. Ибо в таком случае победили твои противники. Ты лишь дискредитируешь себя, в попытках исправить эту ветвь реальности. Да и исправишь ли? Спасённый тобою убийца жены из ревности превратится в маньяка, режущего всех женщин направо-налево. Нищий поберушка однажды решит, что законы общества не про него и только бог может остановить его преступные стремления. Это преподают. Даже буквально вдалбливают на первом курсе – нельзя менять прошлое.

Между тем вызвавший мой интерес благородный оборванец, вероятно из уважения к происхождению содержавшийся в отдельной крошечной камере сквозь общий гвалт обратился ко мне.

– Ваше Высокочестие!

Что-то заставило меня остановиться и поправить его.

– Я не судья. – Сказал я. – Однако ввиду вашего плачевного положения прощаю вам подобную ошибку.

– Как дворянин дворянина выслушайте меня! – Взмолился он.

Мне не было никакого дела до этого попавшего в смертельную дробилку средневекового права молодого благородного. Не за тем я спустился в этот ад. Где-то там чуть дальше, залитый кровью спорщиков, лежал принадлежащий мне кошель.

– Прошу вас! – Парень встал на колени.

В конце-то концов я же тоже существо теплокровное и мыслящее – человек. Тем более, что впереди меня явно ждал третий труп. А покойникам пять минут – не время. К тому же единственный проход в недра заслонял я собственной персоной. Никто не доберётся до кошеля минуя такую преграду, уж об этом я позабочусь. Да и конкурента видно не было. Так отчего бы не выслушать короткую исповедь обречённого, которого спасти я всё равно никак не мог.

– Говори, но кратко, – предложил я.

Он так обрадовался, что мне пришлось имитировать свой уход, дабы прервать его славословия в мою честь, честь моей супруги (которой не существует), моих родителей, бабушек и дедушек…. И только тогда он заговорил, по существу.

Парень частил и постоянно сбивался. Однако суть я уловил довольно быстро. Ничего нового. Бедный дворянчик, богатая невеста, даже ещё несовершеннолетняя. Внезапная любовь. Папа девочки узнал и… Собственно кто бы упрекнул папу?

В итоге растлителя малолетней сдали страже. Откупиться нищему дворянчику было нечем. И вот теперь он со всем уличным сбродом ждал казни.

И он бы готов голову положить за любимую. Вот только для прелюбодеев казнь несколько иная. И голову преступник потеряет не сразу. Сначала он лишится предмета прелюбодеяния с прилегающими потрохами. И он умоляет господина договориться, чтобы голову сняли прежде, чем всё остальное.

– Когда голова покатится вниз, успеешь посмотреть на своё тело без того, чем орудовал с богатыми девицами, – усмехнулся я.

Я уже двинулся дальше. А вслед всё неслось:

– Умоляю! А если выкупите меня – век служить честью стану!

Вот же достал.

И вновь не понимаю, что меня заставило нарушить правила. Неужели этому сопляку на какую-то минуту удалось разжалобить меня такого опытного и закалённого? Или вмешалось то, что мы зовём судьбой? Выбрав ключ из связки, прихваченной мной с трупа охранника отдавшего концы на ступенях входа, я отпер решётку.

– Выкупать мне тебя не у кого, да и желания такого не имею. И всё же, так и быть, дам тебе шанс спастись. Беги и постарайся покинуть королевство как можно скорее.

Произнося эти слова, я прекрасно понимал, что практически никаких шансов на спасение у парня не существовало. Он не имел опыта позволившему бы ему затеряться среди уличного сброда. Те же преступники, которыми кишели притоны и прочие злачные места города, попробуй он пристать к ним, тут же за несколько мелких монет, а то и просто за благосклонность городской стражи продадут его со всеми потрохами. А покинуть столицу в лохмотьях дорогого некогда платья минуя интерес той же стражи абсолютно нереально. И пары часов не пройдёт, как несчастный любовник вновь окажется за решёткой. Так что, по большому счёту, историю, как и его горькую судьбу я практически не изменил.