Леонид Завальнюк – Родька (страница 66)
Действительно было очень красиво. Темное вечернее небо. Темная вода. И красные огни на вышках.
— Настолько красиво, — сказала Лигия, — что мы дальше не поедем. Рассчитывайся, пожалуйста.
Я рассчитался с шофером, и машина уехала.
— А сколько ты ему дал на чай?
— Нисколько.
— Напрасно.
— Почему?
— А впрочем, в Благовещенске это, кажется, не принято, — сказала Лигия. — Давай посидим на камнях.
— Давай.
Мы взяли вправо от дебаркадера, прошли немного по течению и прямо у самой воды примостились на гранитных глыбах. От воды уже тянуло прохладой, но камни были еще теплые.
— Хорошо здесь, — сказала Лигия, — Тебе не интересно, почему я вернулась в Благовещенск?
— Интересно.
Заревел паром. Скоро стали видны его очертания. На камни хлопнула волна.
— Прямо как море. Верно ведь?
— А ты была на море?
— Нет. А ты?
— Мы, может быть, поедем.
— Хорошо вам, — сказала Лигия, — папа все-таки лучше, чем мама.
— Ты поругалась с мамой?
— Как я могу с ней поругаться? Она такая несчастная. Она… Нет, ты этого не поймешь. А знаешь, где я сейчас работаю? На швейной фабрике. Так интересно. Я скоро буду закройщицей. Я работаю и учусь. Смотри, смотри, как красиво!
Было уже совсем темно. Только светилось легкое дощатое здание речного вокзала. Фарами освещая себе дорогу, по мощному, чуть пружинящему трапу на паром взбирались машины. Проехал большой автобус. Должно быть, оттого, что вокруг было темно, а в автобусе горел свет, он выглядел очень странно.
— А почему ты не осталась в Москве?
— Потому, что я не хочу быть домработницей. Даже в доме своего отца. Что я, хуже других? Другие ведь как-то живут. Вот видишь, на мне заштопанные чулки. Дай руку, потрогай.
— Я и так вижу.
— Вот чудак, — сказала Лигия. — А как ты считаешь, у меня красивые ноги? Нет, не очень красивые. Я и сама знаю. Зато длинные. Это модно. Давай искупаемся, а?
— Вот чудачка. Холодно же!
— Ничего не холодно. Ты иди поищи такси, а я искупаюсь.
И она стала раздеваться.
Хотя на пляже я нисколько не стесняюсь, здесь мне было почему-то неудобно.
— Ну ладно. Только не утони.
Я постоял еще немного и пошел за такси.
Такси нигде не было. Пешком я дошел до самого Первомайского парка и только здесь случайно поймал машину.
Подошла Лигия.
— Ты искупалась?
— Конечно.
— А почему волосы сухие?
— Волосы я никогда не мочу. Мне идет быть брюнеткой?
— Тебе все идет.
— Верно, — сказала Лигия, — я в Москве рыжей была, тоже мне шло. Только прическа другая. Вот так.
Она напустила себе на лоб немного волос и зажгла в машине свет.
— Это еще что? — Шофер обернулся. — Потушите.
— Ничего, ничего, — сказала Лигия. — Мы — сейчас.
Но она и не думала тушить свет. Она вынула из сумочки маленькое зеркало с ручкой и стала так и эдак перекладывать свою челку.
Какой все-таки человек! Если бы мне сделали замечание, я бы сразу потушил. Не положено, значит не положено. Я иначе не могу. И люди, наверное, это чувствуют. Если бы я не потушил свет, шофер бы обязательно на меня прикрикнул еще раз. А на Лигию не может. Я же вижу — он хочет и не может. Интересно, почему это?
И вообще Лигии многое прощают. Даже я. На нее как-то трудно сердиться, что бы она ни сделала.
— Стоп! Вот здесь я живу.
Все-таки Благовещенск маленький город. Ездили мы, ездили и наездили на два рубля шестьдесят копеек за первый и второй раз.
— Проводи меня через двор. А то я всегда боюсь. Темно там. А ты не боишься темноты?
— Я ничего не боюсь.
— А если я тебя попрошу сделать одну вещь, ты сделаешь?
— Смотря что. Небось морду кому-нибудь набить?
Лигия засмеялись.
— Нет, — сказала она, — теперь я этим не занимаюсь. Я знаешь что хотела? Давай в то воскресенье а театр пойдем. Костюм этот у тебя ничего. Ты еще рубашку с галстуком надень и зайди вечером к нам вот сюда. Тут в коридоре будет куча девчонок. А ты зайди и скажи: «Простите, пожалуйста, где тут Лигия живет? Черненькая такая, из Москвы приехала». Только громко, чтобы нее слышали. Сделаешь, ладно?
— Вот чудачка, а зачем тебе?
— Надо, — сказала Лигия, — ну что тебе, трудно?
— А в театр мы действительно пойдем?
— Конечно, пойдем, если купишь билеты. Ну, пока!
— Значит, до воскресенья?
— До воскресенья.
Папа дал мне свою самую лучшую нейлоновую рубашку и серый в крапинку галстук.
— Возьми носовой платок.
— Зачем? Я же не простужен.
— Вот она, молодежь, — сказал папа. — Ты, что ж, думаешь, в платок можно только сморкаться? А вдруг у тебя лоб вспотел? Что будешь делать?
— Что-нибудь сделаю. От Кости письмо?
— Нет, от Саши.