Леонид Завальнюк – Родька (страница 64)

Он живет пока в летней кухне. Тут у него стол, топчан, электрическая плитка. Мне очень нравится.

— У меня и огород есть. Пойди посмотри. А то лучше завари чай. Потом посмотришь.

Вечереет. Мы пьем чай за крепким дощатым столом. Этот стол сделал Касьяныч, сразу видно. И табуретки он сделал сам, и топчан. Касьяныч умеет делать все.

— Я и шить умею. А как же! Ты мне только рисунок нарисуй. Я тебе такой костюм сострою — что твой Париж! И часы чинить… Был я одно время часовщиком. Здесь же и был, в Благовещенске. Несли ко мне не хуже других.

— Ничего, — говорит Шура, — мы тоже не лыком шиты. Вот Родьку возьми, он знаешь какой грамотный. Он мне про смерть объяснял — закачаешься. Досконально так, знаешь. И без бога. По-научному.

— Лопухи, — говорит Касьяныч. — Без бога всякий может. А ты — нет. Ты мне давай с богом.

— Во дает! — кипятится Шура. — Да ты что, в бога, что ли, веришь?

— Я в бога не верю, — говорит Касьяныч. — И ты не веришь. И он не верит. А вера все-таки есть. Только не в бога, конечно. В другое…

— Во дает — вера. Есть у меня, конечно, Вера. Только она баба. В аптеке работает. Глаз на меня кидает — сил никаких нету.

— Вот видишь, — говорит Касьяныч, — баба. Слово-то какое дурацкое. Я сроду так не скажу. Я со своей жизнь, можно сказать, прожил, по одной ноге а гробу у нас, а ты приди погляди, как мы дома сидим или в гости когда собираемся. Катя, Катюша. Екатерина Васильевна. Иной раз еще и цветы принесу. А как ты думаешь? Для чего ж мы, спрошу тебя, и на свете живем, если друг другу хорошее не делать? Ну ладно. Вам говорить, что воду в ступе толочь. Не тот нынче народ. Поло́ва. Шура обиделся.

— Ты меня, Касьяныч, не обзывай. Я и сам кого хочешь обозвать могу. Цветы он дарит — подумаешь, невидаль какая! Я, может, не только цветы, что хочешь подарил бы. Ты мне давай покажи кому, а я подарю.

— А что ж, у тебя симпатии нету? Вот и Валя твоя. Хорошая девушка.

— Ну дает, как поет! Она что со мной хорошая, что с другим. Одинаково. Думаешь, любит? Держи карман шире.

— А ты ее?

— А я что, лысый? Страдать, что ли буду?

— Не страдай. Твое дело. Хочешь — едешь, хочешь — идешь пешком. Поло́ва, что там говорить! Я, к примеру сказать, за своей Катькой по пятам ходил. В речку кидался. И не жалею. Всего-то вы боитесь. Всего бережетесь. Не пострадаешь — не полюбишь. Не полюбишь — не поживешь. Вот я тебя лодку делать взял, и то ты оживел малость. А сам ты что? Ни рыба ни мясо. Ни то его не манит, ни это. Любви ему нету! А ты полюби. И дело так же. Придумай себе дело и полюби. А то — голуби. На одних голубях, брат, далеко не уедешь. Возьми ты меня или того же Эдуардыча. Нам и завод в удовольствие, и дома есть чем душу отвести. За карты сесть — за карты садимся. Веселье пошло — и веселье понимаем. Поговорить, пошутить, хозяевам приятное сделать. А ты что? Нет, брат, жить не любить — себе дороже.

Касьяныч закурил.

— Старею, видно. Болтлив стал. Чайку еще хотите? Нет? Ну тогда с богом по домам. Ты завтра придешь?

— Посмотрю на твое поведение — Шура встал. — По-моему, ты контрик. Религиозный в себе дурман и пережитки. Придержи собаку. Пшел вон, бобик!

— Ничего, ничего. Она не кусается. А надо бы. Взять, взять! Возьми его, Пальма!

Большая черная Пальма посмотрела внимательно на Касьяныча, а потом, как бы сообразив, что к чему, вильнула хвостом и потерлась о Шурину ногу.

Саша уехала в Ленинград. Перед самым отъездом, вечером, она зашла попрощаться.

У нас в доме был большой разгром. Мы с папой как раз затеяли менять обивку на стульях… Три стула мы уже ободрали.

— Я, кажется, не вовремя, — сказала Саша. — Здравствуйте.

Она была какая-то грустная и, как мне показалось, растерянная.

— Здравствуйте, — сказал папа. — Что с вами? У вас неприятности?

— Нет, нет, — сказала Саша. — Все хорошо. Все очень хорошо. Я пришла с вами попрощаться.

— Ремонт у нас, — сказал папа, — стулья какие-то дурацкие купили. Чаю хотите?

— Нет, спасибо. Я скоро пойду. — Саша села на диван. — Я хотела попросить у вас денег. Рублей двенадцать. Я вам пришлю.

— Конечно, — сказал я. — А куда вы едете? Домой?

— Да, я еду в Ленинград. — Она долго молчала. — Папа очень болеет.

Мы проводили Сашу до гостиницы. Здесь уже стоял аэропортовский автобус.

— Очень жалко, — сказал папа, — все как-то у нас по-дурацки получилось… Вы не вернетесь?

— Трудно сказать. Я бы хотела оставить вам свой адрес. Так, на всякий случай. У вас в Ленинграде есть знакомые?

— Были. Теперь не знаю.

— Всякое бывает, — сказала Саша. — Вдруг соберетесь погостить. Всегда есть где остановиться. А вы были в Ленинграде?

— Я был. Несколько раз. Родька не был. Ему надо бы.

Саша вырвала из своего блокнота листок и написала адрес.

— Почерк у вас ужасный, — сказал папа. — Как у всех медиков.

— А почему вы меняете обивку? — спросила Саша. — Вам не нравится.

— А вам?

— Я, честно говоря, не рассмотрела. Костя вам пишет? Как он? Будете писать, передайте привет.

— Хорошо…

Разговор жутко не клеился. Все время возникали какие-то длинные паузы. Мне было очень трудно их пережидать, папе, наверное, тоже.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем, — сказал он наконец.

— Да, да, — Саша даже как будто обрадовалась. — Надо идти в автобус. Место займу. А то стоять всю дорогу…

— До свидания.

— До свидания.

Саша вошла в автобус, и мы видели, как она пробирается к кондуктору, чтобы взять билет.

— Хорошо бы проветриться, — сказал папа. — А? Как ты считаешь? — Он взял меня за рукав. — Давай, пока не закрыли дверь, сядем в автобус.

Самолет задерживался на полтора часа. Мы решили перекусить в буфете аэропорта. Папа заказал всем плов и по бокалу вина. Саша выпила вино, а есть не стала. Она была какая-то непривычно молчаливая и грустная. Разговаривать с ней было все так же трудно.

— Ваш отец в самом деле очень болен?

— Вот как вам сказать… Во всяком случае, ничего нового. Он давно болен. — Саша вздохнула. — Грустно мне что-то…

— Нам тоже, — сказал папа. — Вы твердо решили не возвращаться или это еще под вопросом? Между прочим, найти в Ленинграде такую работу, как вам хочется, — не так просто.

— Просто. А впрочем… Раньше мне казалось, что для меня все просто. Я, знаете, была очень хорошего мнения о себе.

— А теперь?

— Не знаю. Во всяком случае, надо что-то делать. Например, выйти замуж. Только хорошо выйти, по-настоящему, не как в первый раз.

— А что значит «хорошо»? У вас уже есть кандидатура?

— Пока нет. Зато я знаю, чего хочу.

— Чего же?

— Совсем немного. Счастья.

— Вот даже как! А что такое счастье?

— Счастье — это счастье, — сказала Саша. — Я пока что не могу объяснить словами, но я знаю, что это такое. И вы знаете. И Родька, пожалуй, знает.

Подошла официантка. Мы рассчитались и вышли в зал ожидания.

— А почему вдруг вы поехали меня провожать? — Саша села на скамейку.