Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 74)
Я снова заварил себе чаю, но потом понял, что больше не могу его пить. Моя комната убиралась каждый день, однако, не знаю почему, в ней царил полнейший беспорядок. Это — порочная практика одинокой жизни: во время уборки даже не замечаешь, как снова все раскидываешь.
У меня были близкие отношения, она была отличным переводчиком с итальянского, у нее был прекрасный итальянский, а еще лучше она умела писать по-китайски. Она перевела несколько очень сложных литературоведческих работ, они все мне понравились. Когда я в первый раз встретил ее, она выглядела очень обычно: без макияжа, с коротко постриженными завитыми волосами, прижатая к груди книга, длинная плиссированная юбка. Пальцы ног выглядывали из босоножек, красный лак на ногтях стерся более чем наполовину. Я подошел к ней, чтобы выразить свое уважение, она слегка кивнула мне:
— Я тебя знаю, ты можешь писать длинными предложениями.
— Наверное, это оттого, что я прочитал слишком много иностранной литературы.
— Однако ты вырос, мысля короткими предложениями.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоя челюсть как короткая фраза, внутри всего один глагол.
— Какой глагол?
— Резать.
— Может быть, я смогу попробовать.
— Был такой итальянский писатель Верга[62], ты его знаешь?
— Совсем не знаю.
— У него была фраза: «все вещи, вырастая, подобны змее».
— Интересно. Однако в твоих переводах тоже змеи.
— Если оригинал подобен змее, мне остается только танцевать со змеями. А ты должен создавать собственные литературные формы, ты больше меня, то, что я говорю, глупо, но ты не будешь против поговорить со мной еще раз?
— Наоборот.
Что-то привело меня в смятение: что бы могло значить мое «наоборот»? В конце концов я сказал: «Я хочу еще много раз говорить с тобой». Хотя на самом деле через пятнадцать минут у меня должно было быть выступление, я на него не пошел, мой редактор получил за меня премию, присужденную за написанные мной длинные предложения.
Она заботилась обо мне, покупала мне сорочки подходящего размера, исправляла мои идейные заблуждения, указывала на изъяны в моих текстах, я научился делать салаты, использовать глаголы и сушить ей волосы феном.
Когда мы расставались, я сказал:
— Это мой предел, потому что я могу вести только ту жизнь, к которой привык, и быть только таким человеком.
— Почему ты не можешь быть еще счастливее, стать еще лучше?
— Моя трагедия в моих возможностях, мои недостатки — это опиум для души. Ты же знаешь, пока мы были вместе, я ничего не написал, был словно запойный пьяница.
— Как ты чувствуешь: перед смертью ты вспомнишь обо мне?
— Может быть, вспомню, а может быть, я вспомню, что не дописал предложение.
— Завтра в восемь часов утра я буду ждать тебя на том перекрестке около моего дома, буду ждать тебя до восьми часов вечера, если ты не придешь, я тебя забуду.
— Завтра, наверное, будет дождь, лучше мы сегодня закончим.
Она сказала: «В восемь часов вечера».
А потом положила на мой стол ключи от моей квартиры. На следующий день с утра до вечера был погожий солнечный день, не было дождя, под вечер поднялся ветер, осень все-таки, на дереве гинкго перед моим окном опали все листья, ветви дрожали. Я тщательно оделся и просидел дома целый день, так и не выйдя из дверей. После семи кто-то постучался, я метнулся открыть дверь, оказалось, шестилетний мальчик, живущий по соседству, отмечал день рождения и принес мне треугольный кусочек торта. Отец их бросил, оставив им большую квартиру. У мальчика на ногах были домашние шлепанцы, а на голове корона, он сказал: «Ты помнишь, как однажды, поднимаясь на лифте, я споткнулся о самокат, а ты меня поддержал?» Я ответил: «Ну и что, обычное дело». Он сказал: «Теперь мы квиты». Его мама наблюдала в дверную щель, он передал мне в руки торт и вернулся в принадлежащую им квартиру.
Я съел торт, хлебнул пива, сел выписать цитаты из одной книги и уснул.
Через час пришло второе письмо.
«Мужчина снял сапоги и положил ноги на край жаровни, прогревая ступни. От огня носки где-то сморщились, а где-то натянулись так, что стали похожи на печеный батат. Мужчина сказал: “Я не снимал сапог с того самого момента, как почувствовал, что ты преследуешь меня”. Убийца ответил: “Cнег валит все сильнее и сильнее, как же твоя дочь доберется?” Мужчина продолжал: “Успокойся, я с ней договорился встретиться здесь, сегодня вечером она обязательно приедет. Выпей немного самогона, согреешься, это хороший самогон, я могу сам сделать первый глоток”. Убийца ответил: “Хорошо, сначала ты попробуй”. Мужчина поднимает пиалу с самогоном, делает большой глоток и передает ее убийце. Убийца пьет чуть-чуть. Мужчина сказал: “Мой будущий зять, ты слишком напряжен, твой взгляд не останавливается на одном предмете более трех секунд”. Убийца спросил: “Ты убивал людей?” Мужчина ответил: “Я не убивал, я видел смерть многих людей, но я не убивал”. Убийца сказал: “А я убил более семнадцати человек: двенадцать мужчин, трех женщин и двоих детей. Каждый человек перед смертью выглядит по-разному, я все помню, помню всегда, во что они были одеты, выражения их лиц, последние слова, я настолько крепко все это помню, что не гожусь в убийцы. Но я хорошо владею ножом, у меня нет родных и врагов, хочу купить землю и построить дом, мне только это остается”. Мужчина спросил: “Что они говорили перед смертью?” — “Один пятилетний мальчик сказал, что у него есть леденцовый человечек, когда я вошел в комнату, он спрятал его под подушку, я убил его и съел человечка, иначе бы тот испортился”. Мужчина спросил: “Ты его съел?” Убийца ответил: “Съел. Это был Сунь Укун[63] с растаявшей головой, приклеившийся к подушке”. Мужчина спросил: “Он был сладкий?” Убийца ответил: “Очень сладкий, самый сладкий из всего, что я когда-либо ел, настроение улучшилось после него, я вышел, нашел колодец и выпил много воды. Твоя дочь приедет верхом?” Мужчина ответил: “Да, верхом, я купил ей для этого коня на все мои сбережения. Точно, я забыл тебе сказать, она больна”. Убийца напрягся: “Чем больна?” — “Она линяет”. Убийца спросил: “Как это линяет?” Мужчина ответил: “Это началось в двенадцать лет, всякий раз в декабре она меняет кожу, а потом у нее вырастает новая”. Убийца спрашивает: “Так что же, она не стареет?” Мужчина отвечает: “Не стареет, тебе это нравится или нет?” Убийца отвечает: “Нравится. Этот самогон хорош, выпей еще, глянь, я много лет промышлял убийством и наконец мне подвернулась удача”. Мужчина ответил: “Если твердо держаться того, что считаешь для себя важным, и долго заниматься своим делом, в конце концов встретишь удачу”».
Вот сколько написал. Прочитав до конца, я тотчас же начал писать ответ:
«Здравствуй, друг, ты умеешь описывать детали, это хорошо, ты осмеливаешься делать паузы, это тоже хорошо. Я много написал, прежде чем осознал этот принцип: рассказ — это не реалистичный и стремительный набросок, рассказ — это одухотворенное яйцо, ты должен его длительно, не торопясь высиживать. Человеческая душа запутана, бесцельна, погрязла в мелочах, двигается по спирали в непримечательном месте. Как там говорила Дикинсон[64]: «Только процесс писания всегда дает мне ощущение бессмертия, потому что оно подобно бесплотному чистому духу». Ты пишешь то, что хотелось написать мне, иными словами, то, что я признаю прозой, это радует меня. Когда я только начинал писать, то со всех четырех сторон наталкивался на глухую стену, нет дверей и некуда податься, оставалось только писать через силу, раз за разом отправляя рукопись в редакцию. Потом редактор оценила меня по достоинству и прислала ответное письмо, с критическими замечаниями, я не спал всю ночь, вносил правку в соответствии с ее мнением, на следующий день утром я до такой степени иссушил мозг в надежде написать ей изящное письмо, что потратил душевных сил больше, чем когда вносил правку. Но перед отправкой этого письма она сообщает мне, что ее начальник просмотрел рукопись и считает, что нет необходимости вносить правку, поэтому можно все оставить как есть. Под конец она сказала, что я могу еще что-нибудь написать и дать ей посмотреть. Я разрыдался, а потом начал еще один рассказ. Я завел эту историю вовсе не для того, чтобы показать тебе, какой я стойкий и волевой, напротив, я человек, который обычно отказывается от начатого, однако ни в чем другом не могу найти подходящего для себя занятия или, иными словами, такого дела, на которое я с энтузиазмом готов тратить свое время. Это — негативный выбор в том смысле, что другие люди сначала выбирают то, что им самим нравится делать, и только я выбираю единственное, что мне остается. Мне сейчас вспомнилось твое лицо, твое небольшое удлиненное лицо, одухотворенное высокой самооценкой и отсутствием сомнений в выборе средств; хотя оно мне и противно, однако волей-неволей приходится признать, что таким и должно быть лицо писателя. Тебе повезло больше, чем мне, ты удачно подошел, благодаря своей дерзости и склонности к авантюрам, — как раз сегодня вечером мне нечем было заняться, и я прочел твою вещь. Для начала развитие сюжета вполне удовлетворительное, если тебе удастся такая же блистательная концовка, я порекомендую тебя всем редакторам, которые меня редактируют, и тем самым в полной мере окажу тебе всю возможную помощь, которую только могу оказать, но если ты такая же жалкая тварь, как и я, то помощь может превратиться в жестокую мышеловку. Напомню, что тебе следует со всей серьезностью обдумать свою жизнь, оценить, сколько усилий ты готов в конце концов отдать этому сюжету, до какой степени эгоизма и одиночества готов дойти. Разумеется, это не значит, что ты сейчас должен оттачивать сюжет, надеюсь, что оставшаяся часть твоего рассказа не заставит меня разочароваться. Меня не особо беспокоят твои перспективы, просто не хочется, чтобы я провел сегодняшний вечер напрасно. Всего хорошего».