Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 72)
— Клан Цзянов еще воспрянет: пусть Сюэ Бэйкэ выиграл немного времени, он вряд долго продержится.
Девушка улыбнулась:
— Бэйкэ — простой толстосум, он еще не знает, что для странствующего торговца хорошая жизнь быстро заканчивается. И не доверяет себе, только посмотрите, уже стал одним из самых богатых торговцев, а до сих пор верит легендам про какого-то Гунцзы Ху! Ну где ж в мире сыщешь такого человека, такое только бабки на базаре рассказывают — а он поверил.
— Да, да, — засмеялся старик, — откуда ж он возьмется, такой Гунцзы Ху, да еще и такая здоровая птица — Дафэн? Все это, конечно, только сказки.
— Господин, как мы с вами и договорились, я выплатила вам сорок тысяч золотых, остальное вы уладите сами. Эту хижину я прикажу разобрать, больше сюда не приходите. Надеюсь, о нашем деле никто не узнает. — Девушка чуть приподняла подбородок, в глазах ее сверкнули хитрые искорки.
— Разумеется, — старик поднялся на ноги, низко поклонился и пошел прочь.
Слуги уже приготовили ему лошадь; старик вскочил в седло и уехал, исчезнув в тумане над горной тропой.
Девушка осталась одна на парчовом тюфяке. Глядя на горный ручей, она глубоко вздохнула:
— Пусть возродится великий клан Цзянов, пусть о нем слагают легенды, а не о каком-то Господине Мгновение!
Затем она встала и направилась к паланкину.
— Разберите хижину, нельзя оставлять следов!
— Будет сделано! — ответили слуги и тут же бросились к опрятной хижине, утопавшей в желтых цветах.
Девушка, не оборачиваясь, забралась в паланкин.
— Госпожа… — вдруг послышался изумленный возглас одного из слуг.
— Что такое? — повернула голову Цзян Ваньжань.
— Там внутри… — запинаясь, пробормотал слуга, указывая в сторону хижины.
Цзян Ваньжань, помешкав, приподняла полы платья и бегом бросилась к хижине. Распахнув дверь, она так и застыла на месте. В лучах света, проникавших сквозь тростниковую крышу, отчетливо виднелся железный сундук — тот самый сундук с золотом, который она оставила для старика.
Он парил в воздухе посреди комнаты.
А нет, не парил, а висел — на тонком волоске из серо-зеленого шелковистого птичьего пера.
Перевод Ксении Балюты
Шуан Сюэтао
Дочь
Я не заметил этого парнишку, когда выходил из книжного магазина. Я понял, что иду не один, через два перекрестка, когда он внезапно выпрыгнул передо мной на оживленном тротуаре. Только что на лекции я ошибся с датой смерти Достоевского. Если уж выбирать между Достоевским и Толстым, то мне никогда не казалось, что Достоевский, с его длинным именем[51], лучше Толстого с коротким. Толстой — это писатель, которого я всегда тайком перечитываю вновь и вновь. Между тем на каждой лекции, упоминая Достоевского, я ничего не говорю о Толстом. Во-первых, о многом можно рассказать: об амнистии перед казнью, о сверхчеловеке, который многократно терпел поражения и вновь вставал на ноги, о том, как ему на склоне лет помогала решительная женщина, и о том, что всегда надо продолжать беседы с Богом[52], всегда нести ответственность. Во-вторых, это вовсе не утомительно, ведь не надо размышлять по-настоящему. Можно выбрать точку зрения другого человека. У Андре Жида было семь лекций[53], но последователи выявили их еще больше. А вот восприятие Толстого требует определенной подготовки, потому что кажется, что у него почти нет своего стиля. Как говорится «крыса съела слона»[54] — негде подступиться. Достоевский, напротив, похож на островок, с четырех сторон окруженный водами, которые его растягивают, охраняют, разбавляют и удерживают в плену. Пусти лодку в отрытое море, и она исчезнет в мгновение ока. Тротуары в Пекине часто напоминают джунгли. Вспыхнет поворотник, и сначала одна машина бросается в поворот, затем еще и еще, следом прожужжит электрический скутер с инвалидом. Пешеходу следует затаиться, в первую очередь заботиться о своей безопасности, и только потом переходить дорогу. Перед тем как парнишка выпрыгнул передо мной, я как раз вспоминал точную дату смерти Достоевского с его длинным именем: «Ноябрь? Нет, февраль, зима, непрерывно падает снег (ах да! стаканчик для ручек и карандашей, стаканчик упал на пол, он хотел поставить его в шкаф из орехового дерева, что привело к разрыву кровеносного сосуда; а какой, в конце концов, из себя был стаканчик?)» — и одновременно уворачивался от мопеда, словно выскользнувшего у меня из-под мышки.
— У меня есть вопрос, — сказал он.
— Ты все время следовал за мной? — спросил я.
Он ответил:
— Нет, я не все время следовал за тобой, я последовал за тобой, когда ты закончил свое выступление. Ты закурил сигарету «Южное море», сплюнул и пошел не слишком естественной походкой — одно плечо выше другого. Так можно обувь быстро испортить.
Заметив, что сигнал светофора вот-вот изменится, я быстро пошел вперед, а он, увидев, что я двинулся, попятился передо мной, мы шли так, словно я толкал тачку. Я спросил:
— Какой у тебя вопрос? Можно было просто спросить в книжном магазине, мне показалось, что все закончилось, я не видел, чтобы ты поднимал руку.
— Я не заходил в книжный магазин, я ждал тебя снаружи. Все, что ты говорил в книжном магазине, — это ложь.
Я остановился на краю улицы и внимательно посмотрел на него. Чуть постарше двадцати лет, примерно метр семьдесят пять, очень худой, волосы длинные, черные, рассыпавшиеся на лбу. За спиной белый рюкзак с изображением гармошки. Приглядевшись внимательнее, понял, что это нарисованы два ребра. На ногах белые матерчатые тапочки, хотя уже глубокая осень, октябрь. Да еще и с закатанными штанинами. Две лодыжки были до того худые, что казались барабанными палочками.
— Ну, что у тебя за вопрос?
— Почему, столь много раз читая свои лекции, ты не упомянул меня?
— А почему я должен упоминать тебя?
— Потому что я писатель гораздо лучше, чем ты.
— Как вас зовут?
— Я бы сказал, да ты все равно не знаешь.
Внезапный порыв ветра пронесся между нами.
— Не в обиду будет сказано, я не в первый раз встречаю людей, похожих на тебя. Конечно, возможно, что ты — некто особенный, а не пациент какой-нибудь. Но даже если это так, то тебе, чтобы подтвердить, что ты писатель лучше меня, я, вообще-то, не нужен. Величие Достоевского не зависит от какого-то конкретного человека.
Он ответил:
— Ты учился у Толстого, хотя это — всего лишь видимость. Повторяю, я не из тех, кто хочет получить у тебя автограф, и не из тех, кто от крайней степени скуки приходит в книжный магазин, чтобы заморочить голову какой-нибудь глупой читательнице и скоротать вечер за чашкой кофе. Я писатель лучше, чем ты, и надеюсь, что ты это признаешь.
— Ты опубликовал что-нибудь?
— Нет, я же еще не написал.
— Классно! Мне сейчас надо вернуться домой и поужинать. Если, видишь ли, я писатель, то после еды я должен работать. Если ты с этим согласен, то прошу и тебя вернуться домой и написать вещь получше, чем мои. Будем работать каждый по отдельности, идет?
Он вынул из рюкзака тетрадь.
— Заметано! Дай мне адрес электронной почты. Я закончу и тебе пришлю. Не забудь: если тебе понравится, обязательно сообщи мне.
Тетрадь была сплошь испещрена иероглифами, но были и рисунки. На пустом месте я записал адрес своей электронной почты, не часто используемый. Внимательно пробежав тетрадь глазами, я заметил, что это, должно быть, какой-то перевод «Сердца тьмы» Конрада, написанный очень мелкими каллиграфическими иероглифами: «Мне было известно, что этому человеку поручено делать кирпичи, но на станции вы бы не нашли ни кусочка кирпича, а он провел здесь больше года… в ожидании. Кажется, для выделки кирпичей ему чего-то не хватало — не знаю, чего… быть может, соломы. Во всяком случае, этого материала нельзя было здесь достать, и вряд ли его собирались прислать из Европы; таким образом, я не мог себе уяснить, чего, собственно, он ждет…»[55]. Рисунки немного не соответствовали содержанию, что-то из греческой мифологии или не знаю из каких древних мифов. Там была двухголовая женщина и огромный дракон, с нежностью глядящий на младенца. Я вернул тетрадку и спросил:
— Зачем я тебе? Есть ведь писатели и покруче меня, поищи в интернете.
— Шервуд Андерсон[56] и Фолкнер[57], кто из них круче?
— Должно быть Фолкнер.
— Но ведь Андерсен пробудил Фолкнера. Аналогично некоторые твои вещи пробудили меня. Причина, по которой я подошел к тебе, заключается в том, что ты пишешь лучше меня. А кроме того, ты ведешь колонку с аналитическими статьями, а значит, можешь писать критические работы, можешь считаться литературным критиком. Надеюсь, что в своей аналитической колонке ты разберешь мой рассказ.
— Надо все тщательно обдумать, посмотрим.
— Завтра утром проверь электронную почту.
Я не повернулся взглянуть на него, ведь он мне напомнил, что надо написать что-то в критическую колонку, а завтра сдать черновик статьи.
Текст колонки не похож на пустую трескотню, поэтому я и люблю их писать. Кто-то, прочтя ее, может успокоиться, о чем-то задуматься. Ее пишут неизбитыми фразами, хотя в какой-то степени фальшивыми.
Неподалеку у дороги лежал спящий нищий, укрытый толстым-претолстым одеялом, на его чересчур большой черной черепушке выросла красная опухоль. Желтый лист упал возле него, словно кто-то возложил к нему цветы. Я, проходя мимо, бросил монетку. Нищий не шевельнулся, он спал мертвым сном, не знаю, может, у него одеяло с электрическим обогревом. Я немного прихрамываю, оттого что в детстве мне повредили лодыжку, делая подкат во время игры в футбол. Чтобы скрыть это, я и другой ногой вовсю стараюсь двигаться похоже, поэтому наступаю всей подошвой, так что боковые части обуви чиркают по земле. Кроме того, каждый раз, собираясь что-нибудь написать, я ищу способ совершить добрый поступок, но это должно остаться тайной для других.