Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 61)
А сегодня я целый час прождала тебя на перроне. Потом ушла. Вечером ты написал, что проспал. И что в такую даль ты тащиться не хочешь. Что на пленэр можно вообще никуда не ехать, а поставить табуретку прямо в центре города и рисовать.
— А еще я наконец-то начал читать! — радостно объявил ты. — Я решил прочесть «Обломова»! Знаешь почему? Потому что его зовут как меня! Илья! Он аж два раза Илья — Илья Ильич.
Мы с тобой договорились быть умными и много читать. «Прочитал Оруэлла и повесть Чуковской “Софья Петровна”. Сейчас еще одного англичанина читаю… Хочется немножко понять, как живут взрослые люди». Это письмо написал ты, учась на втором курсе института.
Ты очень хотел поступить на «интерьер», но там не было бюджетных мест. И ты поступил на «мебель». И каждый день рассказывал мне о том, как не любишь табуретки.
— Чертовы табуретки! Я родился не для того, чтобы делать табуретки!
Хотя их ты делал очень хорошо. Складные и легкие. На пленэре они нас спасали.
Ты всегда хотел дружить с мальчиками. Но вокруг были только мы — твои одноклассницы, одногруппницы, однотабуретницы.
Мы все родились не для того, чтобы делать табуретки. Когда мы были крошками и нас с тобой привели в художественную школу, мы решили, что обязательно должны стать великими, когда вырастем. Нет, у нас не было особых амбиций, мы рассуждали логично: раз мы учимся на художников, значит, мы станем художниками, а если мы станем художниками, значит, мы станем великими художниками, потому что других художников не бывает. Нам рассказывали только о великих. И с нами тоже непременно должно произойти что-то великое.
Но вместо великого происходили табуретки. Нас учили быть нормальными художниками, ремесленниками — мастерами своего дела.
— Потерпи, пожалуйста. Нам надо пять лет собирать табуретки, чтобы в конце концов их правильно сломать, понимаешь? — повторяла я чью-то умную фразу.
Я же любила рисовать русалок на спинках стульев. Тебе очень нравились мои русалки. И одну из таких спинок ты повесил себе на стену.
Однажды мы пошли искать кафе, которое называлось «Счастье». Нашли. Сели и, вместо того чтобы смотреть в меню, начали изучать, как устроены спинки стульев, — они были в виде огромных корон. Когда подошел официант, мы спросили:
— Сколько стоит самое маленькое пирожное, вон то, зеленое, и чай?
Официант назвал нам сумму нашей стипендии. Мы сказали, что нам нужно еще подумать. Быстренько собрали вещи, закинули в рот по два кусочка тростникового сахара и побежали прочь от «Счастья».
— Много ли нужно бедному художнику? — спросила я, хрустя сахаром.
— На то он и бедный, что много, — ответил ты.
Ты был моим лучшим другом. Вернее, ты был единственным другом. А значит, лучшим. Я все время в кого-нибудь влюблялась и спрашивала тебя: «Что же делать?»
— Рисовать, — всегда говорил ты.
Но о своих влюбленностях ты никогда не распространялся. Единственное, что я о тебе знала точно, это то, что ты любишь современное искусство. И обожаешь, когда тебя не понимают. От непонимания ты приходил в восторг.
— Наверное, когда тебя не понимают, ты чувствуешь себя современным искусством.
Ты смеялся и падал с табуретки.
— Знаешь, мне кажется, я во власти бесов: чувствую себя гением.
— Нет, ты во власти искусствоведов.
Мы опять смеялись и падали с табуреток.
Мы мечтали с тобой увидеть друг друга в старости.
— Когда я вырасту…
Да, даже на четвертом курсе мы говорили эту фразу. Или:
— Знаешь, что дети сегодня сказали?..
Дети — это однокурсники.
А как-то раз, открывая дверь сантехнику, я произнесла:
— Никого из взрослых нет дома.
Сантехник понимающе кивнул.
Взрослая жизнь — это что-то после табуреток.
Взрослая жизнь — это после того, как ты дочитаешь «Обломова».
— Дочитал?
Мой вопрос повис в воздухе. Однажды ты исчез. Ты перестал отвечать на звонки и письма, перестал ходить в институт. Куда ты пропал? Почему? Так бывает только в кино. А мы не в кино. Мы в жизни.
Я искала тебя в институте, на наших мостах, улицах, где мы обычно ставили наши пленэрные табуретки, спрашивала у всех… Почему я не поехала к тебе домой? Потому что у меня был комплекс дамы с шубой.
Одна странная дама рассказала мне историю, как она не могла найти свою любимую шубу: перетрясла все на даче, вытряхнула все с антресолей… А шуба была рядом — в картонной коробке. Но она туда специально не заглядывала, потому что эта коробка была ее последней надеждой. Если в ней нет шубы, значит, ее нет нигде.
Так и с тобой. Я знала, что твой дом за чертой города. Но ноги туда не несли. А вдруг тебя там нет? За чертой была последняя надежда.
Прошло много лет. И пока я сидела на своей табуретке в ожидании тебя, я уже выросла. Когда рисуешь, не замечаешь, как растешь.
Я редко теперь беру с собой карандаши, а табуретку беру. Она для меня теперь как средство для облегчения ходьбы — «ходунки». Иногда я сажусь посреди города и смотрю. Люди идут и идут. Будто все это для меня происходит. Кино. Иногда люди думают, что я прошу милостыню.
Где ты сейчас? Помолился на черный квадрат, упал и рассмеялся?
Я знаю, что обрадую тебя тем, что ничего не понимаю в твоем современном искусстве и твоем исчезновении. Знакомые спрашивают: «Когда, наконец, закончится его перфоманс?!»
Когда-нибудь о нас с тобой все узнают. Твое исчезновение, табуретки и мои русалки войдут в историю. Их будут раскупать на всех аукционах за невероятные деньги.
Но наши пленэрные табуретки будут стоять уже далеко от Земли. Мы будем смотреть сверху на весь этот переполох и вспоминать, как нам не хватило денег на «Счастье».
Мы упадем и рассмеемся.
Цзян Нань
Новоландия: Господин мгновение
К вечеру на севере Ланьшаня сгустились мрачные тучи. Чернильно-черными клубами заволокли они вершину горы Юньшань, что подпирала собой облака, и ясное весеннее небо мгновенно померкло. Густой свинцово-серый туман окутал Ланьшань и город Байшуй к югу от него. От этой темной пелены на душе становилось тревожно.
Послышался скрип петель — кто-то поспешно отворил убогие деревянные ворота. Залаяли собаки, заржали лошади, раздался топот бесчисленного множества ног, разбудивший глухую деревню у подножия Ланьшаня. В щелях в заборе затанцевали огоньки факелов.
— Иду, иду! — прокричал старик в поношенном атласном халате и засеменил к воротам.
Там стоял немолодой мужчина, статный и стройный, одетый в легкий зеленый доспех, за поясом у него висел изумрудный лук из рога. Он шагнул вперед, скользнул взглядом по лицу старика, а затем равнодушно оглядел двор. Двор был небольшой и довольно скромный. В центре стоял колодец, на земле у хижины лежала груда стеблей конопли и уже сплетенных из нее веревок, под соломенным карнизом с южной стороны были аккуратно сложены дрова. Под крышей висел сушеный гаолян. Холодный ветер свистел в ушах, на небе набухли черные тучи, готовые вот-вот обрушиться на землю проливным дождем.
— Почтенный господин, мы тут недалеко охотились, позволите ли укрыться от дождя? — мужчина изъяснялся любезно, но голос звучал холодно.
— Конечно, прошу, дорогие гости, проходите! — Старик боязливо посмотрел на толпу грозных охотников и поспешно посторонился, уступая дорогу.
Однако гость сделал шаг назад и почтительно поклонился — за его спиной показался мужчина, одетый в белоснежный доспех. Он стоял, запрокинув голову, и рассматривал густые зловещие тучи. Спустя мгновение он повернулся к старику и приветливо кивнул:
— Спасибо вам, добрый господин. Вот небольшой подарок от нас в знак благодарности за ваше гостеприимство.
Слуга бойко выскочил вперед, снял с пояса кожаный мешочек, развязал его и высыпал содержимое в руки старику. Тот протянул было руки — но золотые монеты со звоном рассыпались по земле, от их сверкания зарябило в глазах. Это были золотые монеты с печатью императора Великой Гармонии: половина — серебро, еще почти треть — золото и только чуть олова. Такие ценились высоко. На рынке за одну такую монету дадут живую свинью или целый дань[45] грубого риса. Обычной семье со средним достатком хватило бы такой монеты на две недели безбедной жизни. Такое богатство не могло не рождать опасений.
— Аккуратней! — прикрикнул господин на слугу.
Тот вздрогнул, опустил голову, ловко собрал монеты с земли обратно в мешочек и вручил старику, затем молча отошел. Старик так и застыл на месте, уставившись на щедрых гостей.
— Это пустяки, — улыбнулся господин в белом.
Он был уже немолод, лицо испещрено морщинами. Несмотря на невысокий рост, вид у господина был величественный и грозный. Крепкие и рослые спутники с соколами и гончими собаками спокойно и невозмутимо стояли чуть поодаль, все будто ниже его на голову.
Господин неторопливо вошел во двор, одернул халат, на поясе ослепительно сверкнула нефритовая подвеска, запестрев яркими зелеными бликами. За ним по очереди стали заходить слуги и оруженосцы. Сперва в ворота вошли десять воинов с клинками за поясом, затем двадцать с луками и стрелами, одетые в красные одежды, потом двадцать слуг с черными соколами на плечах и двадцать, ведущих на поводках свирепых собак, за теми показались еще двадцать слуг, но уже со львами, каждого льва — двое, на головах у животных красовались железные шлемы. Строптивые хищники то и дело пытались вырваться, вонзали острые когти в землю, фыркая и грозно рыча, — а охотники хлестали их шипастыми кнутами. Последними зашли пятьдесят служек с мулами, на спине у которых была приторочена пойманная дичь — от зайцев и фазанов до антилоп, последним завезли целого черного медведя на телеге, на груди у него было белое пятно в форме полумесяца, а оттуда торчали три оперенные стрелы.