Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 44)

Ей захотелось поговорить с мужем как раньше. Какими бы сложными и тонкими ни были их чувства и какими бы рваными фразами они ни выражались, они всегда находили понимание, постоянно кивали и с восхищением смотрели друг на друга. Теперь же он не мог ответить на приглашение вкусить ее радости и горести.

Как же, в конце концов, от него отделаться? Какие только способы не приходили на ум — словно вереница пузырьков в газировке. На следующее утро Чжоу Сугэ решилась приступить к операции «Хайдеггер». Естественно, с утра следовало быть к нему помягче, нужно было сдерживать свой нрав при укорах. Она решила, что после обеда достанет стул и веревку, свяжет мужа, чтобы он не набедокурил с газом или не сбежал невесть куда. А затем все время до вечера она… тут от приятных мыслей женщина рассмеялась.

Обед был приготовлен со всей тщательностью — на столе появилась вереница блюд: тушеные ребрышки под соевым соусом, поджаренный с молодой капустой прессованный соевый творог, яичные блины, фаршированные кабачком и курицей, суп из морской капусты. Во время еды, зная, что тетива операции «Хайдеггер» уже натянута, она была с мужем необычайно терпелива, улыбчива, подкладывала в его тарелку ребрышки и нежным голосом уговаривала кушать побольше. Зеркало во всю стену отражало стол и обоих сидевших за ним. От своего улыбающегося отражения ей стало тошно, и улыбка резко испарилась. Она подхватила палочками несколько кусочков творога, один из них упал. Тогда она снова взглянула в зеркало и пришла в замешательство: почему она все меньше похожа на саму себя, почему все слабее держит себя в руках? Непонятно, совершенно непонятно.

Он как будто бы понимал, кто она, и в его взгляде не читалось смутного беспокойства. Когда она убирала тарелки и палочки, он вдруг потянул ее за руку, чтобы усадить.

Ей пришлось сесть. Тогда он медленно достал что-то из кармана штанов, положил ей на ладонь и старательно пригладил. Она опустила голову — оказалось, это мятая купюра в пятьдесят юаней.

По лицу мужа гуляла заискивающая улыбка, он вручил ей эти пятьдесят юаней, словно бесценный дар. Женщине вспомнилась мать, которая за несколько лет до смерти уже не могла ходить и, распростертая на кровати, время от времени с виноватым видом совала ей деньги. Чжоу Сугэ тогда и переживала, и сердилась, и не знала, что сказать, а мать смущенно убирала деньги назад под подушку.

Она сунула ему деньги обратно:

— Ты чего-то боишься? Боишься, что я тебя оставлю? Пусть деньги будут у тебя.

Он ответил:

— Это тебе.

Она осторожно спросила:

— Мне? А ты знаешь, кто я?

Он опустил голову и сжал в руке деньги.

Она вздохнула и продолжила:

— Я — Чжоу Сугэ, твоя жена Чжоу Сугэ. Тебя зовут Цяо Ланьсэнь, ты преподаватель философии в Технологическом университете. У нас был кот, белый, ангорской породы, ты дал ему имя Бонхёффер.

Он внимательно выслушал, а затем сказал:

— Я знаю, все знаю.

Чжоу Сугэ в душе уже пожалела, что по неосторожности упомянула Бонхёффера. Лишь бы только он, как в прошлый раз, не потащил ее по окрестностям на поиски, как тогда быть? Она вспомнила его жалкий потерянный вид, когда поиски закончились ничем. Заговорив о Бонхёффере, она почувствовала, как трепыхнулось сердце и упало настроение. Здоровый кот средних лет, Бонхёффер ловко забирался повсюду, да и пятый этаж не так высоко, как же он умудрился так неудачно упасть?

Как бы то ни было, она поняла, что поход в музей не состоится. Она стала ждать день за днем, когда настанет время уборки, чтобы сходить в городской музей, пока домработница убирает квартиру.

Один шаг перенес ее на три миллиона лет назад. Здесь был иной мир, достаточно далекий от ее жизни. Никогда еще ее так не тянуло к отшельничеству. Чжоу Сугэ покосилась на музейный экран, где, покачиваясь, двигались нескольких женщин среднего и пожилого возраста, и занервничала — модные сериалы вызывали у нее аллергию.

Впервые увидев каменные шары и скребки, она застыла пораженная. Вот шары, в них нет изящества, но они точно не сработаны небрежно; одна половина шершавая, а другая гладкая. Она пыталась представить, как их поднимали и опускали, сколько твердых плодов было ими разбито… Скребки поразили еще больше: тонкий отполированный край, его неестественная острота у сегодняшних зрителей вызывали смирение и испуг. Как же добивались такой потрясающей заточки? Где бы я сейчас была, если бы тогда людских сердец не коснулся божественный промысел?

На соседней витрине были выставлены украшения из ракушек и зубов. Она внимательно прочитала сведения об эпохе. Оказалось, что каменные шары и ракушечные украшения отстоят друг от друга на два миллиона лет, но сейчас их разделяло лишь стекло.

Чжоу Сугэ подошла к отдельной витрине в центре зала. Там находилась бурого цвета окаменелость — когда-то это был череп шерстистого носорога. На щите за окаменевшим черепом висела картинка с реконструкцией облика носорога и кратким пояснением. Шерстистый носорог был зверем-одиночкой, имел в длину четыре метра и рог на носу. Шерсть у него была длинной и толстой, словно броня.

Каменные наконечники, глиняные треножники, прядильные кольца, яшмовые сосуды — она с упоением рассматривала каждый из экспонатов. Сильнее всего ее впечатлила костяная флейта. Она была изготовлена из кости журавля и имела повреждения на одном конце. Чжоу Сугэ долго смотрела на эту журавлиную кость, превращенную в музыкальный инструмент. Изящная флейта покоилась на двух круглых камнях. Казалось, из нее дымком выплывает мелодия. Голубоватый дым и прозрачная мелодия поднимались к куполу зала и, замерев, рассеивались. Женщина вздрогнула всем телом и пришла в себя.

В залах музея постепенно становилось темнее. Наконец она вернулась к окаменевшему носорогу, положила руку на стекло и легонько погладила его. Как бы ей хотелось оседлать этого дикого зверя с длинной шерстью, пересечь на нем просторы степей и скрыться в глубине леса…

Когда она вышла из музея, косые лучи заката, словно вздыхая на прощание, скользили по мощеной красной плитке мостовой.

В метро она увидела девочку, которая что-то говорила на ушко кукле Барби и время от времени украдкой и с опаской оглядывалась на отца. Чжоу Сугэ про себя гадала, о чем думает девочка, ей это казалось забавным. Отец с дочкой вышли из вагона, скоро пришел и черед ее станции. Внезапно она вспомнила о муже, ждущем ее дома.

А не нужно ли ему тоже побыть в одиночестве? Как той девочке, что тайком разговаривала с Барби и не хотела, чтобы ее услышали взрослые. Она ощутила жар в груди — то накатила тоска, на медленном огне сжигавшая душу. Когда муж погружался в себя и задумывался, она всегда находилась рядом, и даже если ему хотелось побыть одному, она не решалась ему это позволить.

Тетушку Чжан она заметила стоящей у входа в жилой комплекс. Вцепившись в холщовую сумку, та стояла у ворот и с нетерпением озиралась по сторонам. Увидев хозяйку, она поспешила к ней:

— Наконец-то вы вернулись, больше я присматривать за ним не буду. Ваш муж беспрестанно спрашивал, кто я такая. Скажешь ему — и без толку, через пять минут опять спрашивает. А еще, еще… Да вы сами идите и посмотрите.

Вид у тетушки Чжан был такой, словно ее жестоко обманули.

— А давно вы вышли из дома? Он упал?

— Да нет, сами увидите.

Чжоу Сугэ не стала больше задавать вопросы, а бегом бросилась домой, торопливо вставила ключ в замок, распахнула дверь и увидела, что муж сидит на диване на том самом месте, где она его и оставила. Ни ушибов, ни инсульта, ничего такого страшного, что она себе нафантазировала. Чжоу Сугэ с облегчением вздохнула. Но, подойдя поближе, она вскрикнула, поняв, что так смутило домработницу. Оказывается, он обмочился. Моча стекла по дивану на пол и образовала огромную лужу.

Чжоу Сугэ нахмурилась и упрекнула его:

— Сдурел совсем, почему не сходил в туалет?

Он сердито таращился на жену. Помолчав, он показал на нее рукой и стал ругаться. Первое проклятье было звучным, последующие же становились все тише и тише, как будто, излив гнев, он потерял голос.

— Ты ведь умеешь ходить на унитаз, неужели даже это позабыл? — не унималась она.

Она заметила, что муж полузакрыл глаза, положил руки на бедра и стал сжимать кулаки. Худо дело, он начал глубоко дышать, все глубже и глубже. Она про себя застонала, по прошлому опыту зная, что так у него начинается припадок буйства.

— Не надо, не надо, прошу тебя, Цяо Ланьсэнь, успокойся.

Перепугавшись, Чжоу Сугэ нашла спасительный выход — она закричала, опередив мужа, повалилась на пол и стала кататься. Женщина каталась по всему пространству в центре гостиной и что-то бормотала. Она сама не могла разобрать, что бубнила, мысли ее путались, из горла вырывались вереницы звуков, похожих на отчаянные заклинания.

Катаясь по полу, она наблюдала за выражением его лица. Ее уловка и вправду подействовала. Он с глуповатым видом открыл рот и сидел как истукан. Похоже, он больше буянить не собирался. Успокоившись, она ощутила, как болят у нее ребра от катания по полу, но сразу же остановиться не решалась. Дыхание ее становилось все более хриплым, а движения замедлялись, наконец она откинулась на спину и замерла.

В полной прострации она стала проваливаться вниз, пока ее не обволокла тьма, мягкая как вата. Одолевала сонливость, но она не могла позволить себе уснуть здесь: пол, диван и муж ждали от нее срочной помощи. Тихо и незаметно над ней возобладал рассудок. Она ведь не на самом деле сошла с ума и не утратила чувство реальности, катание по полу только подтверждает этот факт. Первым желанием было выплакаться. Сознание незаметно скользнуло из настоящего в прошлое, и она увидела себя стоящей на кафедре и рассказывающей притчу о том, как мудрецу Чжуанцзы приснилось, будто он бабочка, а проснувшись, он не мог решить, кем является на самом деле. Это была единственная философская притча из учебника по родной речи в средней школе первой ступени. Она много раз рассказывала ее школьникам, и эта история ее не трогала, а сейчас она наконец осознала эту великую печаль и бессилие. Ведь между Чжуанцзы и бабочкой наверняка была непреодолимая грань, и когда Чжуанцзы проснулся, не захотелось ли ему первым делом тоже выплакаться?