Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 40)

Готовились к трудному разговору, а прошел он довольно мирно: искры не сыпались, обе стороны проявили мудрость и высокую нравственность. Отец оказался вовсе не столь свиреп — просто ситуация вышла не очень красивая. С того момента, как он сел рядом с телом, старался сдерживать эмоции, говорил прямо, откровенно, видно было, что он настроен на конструктивное обсуждение вопроса. Он объяснил, что принес тело дочери сюда не для того, чтобы выторговать денежную компенсацию, и не для того, чтобы учинить скандал, да и толпу эту не он позвал, сама набежала — наверное, потому, что он староста деревни. Раз дочь умерла — значит, так предначертано судьбой, заявил он, и если кто-то в этом и виноват, то вовсе не мы, а он сам. Он прямо так и сказал: «Я довел ее до смерти!» Меня, помнится, это просто поразило. Он объяснил, что вчера днем, когда дочь привели из отдела народного ополчения и сообщили причину увольнения, он чуть со стыда не сгорел. «Знаете, как будто с тебя вдруг содрали одежду, а точнее, со всей нашей семьи разом. Я даже не знал, что сказать, да и словами делу не поможешь, разве что убить этого скота!» Вот и дал дочери пощечину, не сдержался. Потом ребята из отдела народного ополчения, которые при том присутствовали, рассказали мне, что это была о-го-го какая пощечина, сильней иного удара кулаком, — девушка сразу упала без чувств, изо рта хлынула кровь, половину лица разнесло. Но отец на этом не остановился: он начал бить ее ногами — хорошо, что товарищи из отдела удержали. С их слов, старик был в такой ярости, что домой его отпустили только после внушения: мол, и пальцем не тронь! Иначе больше никого отсюда в армию не возьмут. Грозились, конечно, но, видать, старик даже на них страху нагнал.

Как пояснил отец, после того как товарищи из народного ополчения ушли, он больше руку на дочь не подымал — как было велено! — только приказал ей рассказать всю правду, что за «пес паршивый» с ней переспал. Но сколько он ее ни допрашивал, девушка отнекивалась, мол, напраслина, и всё тут. Конечно, отец не поверил. Как можно, рассуждал он, это ж военный госпиталь, там высококлассные врачи и оборудование, разве ж могли ошибиться?

«Я считал, что вина целиком лежит на дочери! — заключил он. — Видимо, испугалась, что и она пострадает, и тот парень, вот и побоялась правду сказать. Решила — лучше уж умереть».

Дочь отрицала, отец злился, руки так и чесались еще раз хорошенько ее проучить, но тут он вспоминал предупреждение товарищей из отдела народного ополчения и опускал занесенный уж было кулак. Дважды сдержался, но на третий не вышло. Как раз вся семья закончила ужинать, и со стола еще не убрали — так он взял и швырнул в нее тарелкой, но девчонка увернулась и выбежала вон. Тогда он схватил коромысло и ринулся за ней с криками: «Убью, зараза!» Та заметалась — сначала бросилась в кухню, потом в комнату, оттуда в свинарник, затем обратно в комнату, как вдруг подвернула ногу и осела на пол. Коромысло было из ствола старого бамбука, толще отцовской руки, да еще и твердое — таким один раз двинешь хорошенько — и всё, труп. Отец догнал дочь, только занес над ней коромысло, как прямо под ноги бросилась жена и закрыла девушку своим телом:

— Ты что?! Убьешь! — закричала она.

— Так я и хочу убить эту тварь!

Мать стала вырывать у него коромысло:

— Да что ты! Ты же, если ее убьешь, своими руками будешь и могилу рыть, и дочку хоронить!

Но отец уже ничего не соображал: он колотил девушку кулаками, пинал ногами и орал: «Урою, гадина!»

Мать добавила:

— Мутузил он ее страшно, взаправду хотел убить. Я там чуть со страху не померла. Вижу — совсем обезумел. Я уж кричала ей: «Беги!» — а сама пыталась удержать…Но она убегать не стала. Только приподнялась чуть-чуть, подняла глаза на отца и спокойно-спокойно стала уговаривать ее не бить, мол, она и так умрет. Так и сказала: «Лучше смерть, чем такая жизнь». Мы все поразились ее хладнокровию. После этих слов отец произнес еще одну фразу, а потом ушел наверх спать.

Что сказал? А вот что: «Если не назовешь мне имя этого подонка — лучше б ты и правда умерла, вот тут, у меня на глазах».

Дочь ответила: «Значит, другого выхода нет!»

«Ну и помирай!» — выругался отец и ушел.

Сколько раз он сказал ей эти слова? Не раз и не два: твердил, пока шел по лестнице, повторил, когда уже поднялся наверх… Потом он лег спать, но не мог уснуть из-за горького плача дочери внизу. Он этого не вынес, встал, спустился обратно и снова обругал ее. И вот тогда-то он и сказал самое страшное: «Чего рыдаешь, думаешь, твои сопли что-то исправят? Да я успокоюсь, только когда ты сдохнешь!»

Вот почему отец признал вину в ее смерти и никакой компенсации требовать не стал — считал, что это ему положено оплатить нам моральный ущерб. Но при этом заявил: «Пока я жив, я обязан выяснить, спала моя дочь с кем-то или нет!»

— Вот теперь я думаю, — добавил он, — что на самом деле она ни с кем не спала! — и зарыдал.

Плача, он достал какую-то бумагу и протянул мне — это была предсмертная записка дочери.

Я развернул листок — там было всего несколько строк:

«Папа! Меня обвинили несправедливо. Когда я умру, ты должен добиться в военной части правды. Я невиновна».

— Я, еще когда шел наверх, подумал об этом, — признался отец. — Ну слишком яро она все отрицает, может, действительно невиновна? Понимаете, она робкая, замкнутая, как говорится, кроткая как овечка. Всегда и во всем слушалась старших — не то что иные, без царя в голове. Да и если действительно было, она не выдержала бы и созналась — уж как я ее ругал, как бил…

— Когда этот старый дурак ушел наверх, я хотела поговорить с дочкой, но она была просто сама не своя, ничего от нее было не добиться — отец так ее напугал, что девочка даже обмочилась. Однако продолжала твердить одно: ни с каким «подонком» не спала. Я ее спрашиваю уж и так и эдак, а она отвечает: «Не было, не было!» — словно ума решилась. Я знаю свою дочь, — заявила мать. — Да будь она смелей в сто раз — не пошла бы на такое. Если и правда произошло то, о чем вы говорите, — тут дело нечисто! Значит, она сама не поняла, что с ней произошло.

Эта женщина, робкая и скромная на вид, говорила ясно и уверенно, видимо, решимости у нее было побольше, чем у мужа.

— Мы вчера поговорили с женой, — продолжил отец, — и я стал еще сильнее сомневаться. Ну а вдруг все-таки несправедливо обвинили? Тогда и решил: схожу в отдел народного ополчения, поговорю. Кто ж знал, что она всерьез про умереть-то! — Тут он вновь зарыдал, мол, своими руками сгубил ребенка. Он все порывался обнять тело дочери.

— Доченька моя, дочка! Ты невиновна! Папка виноват перед тобой, загубил тебя, — причитал он. — Но сегодня я добьюсь правды, пусть они проверят, пусть вот прямо тут посмотрят, что же у тебя не так…

Он хотел, чтобы мы осмотрели труп! Никто не ожидал, что родные умершей такого потребуют.

Это не то чтобы неразумно — да просто глупость, полнейшее невежество! Это ж не просто штаны спустить, зад заголить — это ж выставить на всеобщее обозрение, как говорится, все грязные секреты.

Мы принялись отговаривать их из лучших побуждений — это ж какое неуважение к усопшей! Да и живым несладко придется. Но ни отец, ни мать, ни брат не послушали. Видимо, они твердо верили, что никаких грязных секретов у их дочери быть не может, поэтому настойчиво требовали, чтобы пришел врач и совершил осмотр. Я не знал, что и сказать. Ясно же как день, что их просьба совершенно неоправданна, бессмысленна. Если повторить осмотр — только больше позора достанется и семье, и самой девушке. Всякий ведь понимает, что нарушена девственная плева или нет — для гинеколога вещь очевидная, вероятность ошибки примерно равна нулю. Я не утверждаю, что каждая женщина с порванной девственной плевой непременно спала с мужчиной. Конечно, чаще всего это так, хотя бывают и другие, специфические обстоятельства. Как-то один ветеран Нового четвертого корпуса рассказывал, что в сражении за Чжэньцзян вражеская бомба угодила в наш санитарный автомобиль, машина перевернулась, и молодая медсестричка — только-только в армию пришла — в прямом смысле вылетела из кузова и шлепнулась на землю. Она увидела, что истекает кровью, и решила, что в нее попало осколком, — как завоет от страха! А врач посмотрел и сказал: «Все с тобой в порядке, только плева порвалась». Я вспомнил эту историю и подумал, что определять уровень нравственности медосмотром, вообще-то говоря, не совсем научно. Иными словами, я не могу утверждать, спала покойница с мужчиной или нет. А вот врач точно поймет, так как это ясно как день. Я понимал, что если мне удастся доходчиво объяснить это родным, они наверняка оставят идею с осмотром трупа. Только как же им втолковать? А если они потом мои же аргументы обратят против меня? Вдруг окажусь крайним? Поэтому я не стал делиться своими мыслями и назвал какую-то другую причину. Вот только другая причина их не убедила — они настаивали на осмотре, договориться не получалось.

— Вот когда проведут осмотр и подтвердят, что моя дочь порченая, тогда я и уйду вместе с ней, тут же! — сказал отец.

— Моя дочь уже заплатила своей жизнью. Неужели недостаточно для такой скромной просьбы? Если откажете — умру прямо здесь, а что мне еще остается? — проговорила мать.