Леонид Юзефович – Жизнь после смерти. 8 + 8 (страница 38)

Что главное в военной части? Дисциплина и стандарты поведения. А тут девушка только пришла, еще формы не заслужила — и такая штука с Q! Куда это годится?! Ясно, что нужно было подойти со всей строгостью. Только как именно поступить? По уставу ее следовало вернуть на родину. К тому же, если парня с «утиными лапами» увольняем, так эту Q — и подавно. Ее сотню раз уволить — мало будет! А кто займется увольнениями? Согласно уставу, набором в армию и увольнением из нее занимаются штабные строевого отделения, поэтому парня с «лапами» уволил начальник строевого отделения. Но с Q ситуация была несколько… специфическая: все-таки женщина, их мало, надо ценить. А раз надо ценить — наверное, не положено увольнять. Вот командир и решил проявить осторожность — и послал разбираться меня. Я, как начальник внутренней охраны, относился к политотделу. Людям вечно кажется, что товарищи из политотдела могут решить любую проблему, ну а с Q и подавно. Ведь, по сути, это идеологический вопрос — самое то для политотдела. А раз я начальник внутренней охраны — это, можно сказать, моя непосредственная обязанность. Вот поэтому одним декабрьским днем я приехал в Фуян, взяв с собой эту самую Q. Ханчжоу и Фуян разделяет всего пара десятков километров, да и Нинбо недалеко — километров двести с небольшим. Так что утром я выехал из части, а уже в три часа дня беседовал с товарищами из местного отдела народного ополчения, можно сказать, домчался с ветерком.

Я думал, что как только речь зайдет об увольнении, тут же начнутся препирательства. Если уж девушку взяли в армию, за ней наверняка кто-то стоит: а вдруг это местный авторитет? Обидится еще, начнет чинить препоны. Но на деле все прошло гладко, можно сказать, хорошо. Меня встретил лично комиссар отдела, который, увидев наш доклад с причиной увольнения, смутился и пробормотал: «Как же так? Ох, стыдоба!» Оказалось, он и был тем человеком, который стоял за Q. Вообще-то, пора прекращать так ее называть, несуразно выходит. Конечно, у нее было имя — Го Сяомэй. Ее назвали в честь одного человека. Комиссар рассказал, что отец Сяомэй служил в добровольческой армии, и имя девочке — Крошка Америка — придумал старый командир его взвода. Он же приходил к комиссару просить, чтобы Сяомэй зачислили в армию: они были земляки и давние друзья. Потому комиссару и стало так неловко — получается, он лично за нее похлопотал. В тот раз от Фуяна порекомендовали двадцать девушек (мы взяли троих), а Сяомэй к тому же была с деревенской пропиской — так что без помощи комиссара у нее вообще шансов не было. Можно представить, каково ему сейчас было: хотел как лучше, а вышла такая оказия. Правильно говорят: не делай добра — не получишь зла. Так что препятствовать он не стал, наоборот, готов был всячески посодействовать увольнению.

Тут надо пояснить: если отдел народного ополчения принимает рекрута обратно — всё, дело сделано, я свободен. Куда человека отправят дальше — на работу в уличный комитет, в какое-нибудь учреждение, в деревню или даже вернут семье — это уже их дело, не мое. Если бы я просто уехал, оставив их решать судьбу Сяомэй, ничего бы не вышло. По крайней мере, меня бы не приплели, потому что я был бы уже на пути обратно — взятки гладки. Даже если бы они всё попытались свалить на меня — не вышло бы! Дальше решать вопрос в любом случае прислали бы кого-нибудь из части. В общем, я не собирался задерживаться в Фуяне — я же приехал вернуть новобранца, а не взять новых. Да и неловко оставаться надолго — решат еще, будто я жду особого приема со стороны местных военных. Так что я планировал быстренько уехать и заночевать в военном подокруге в Ханчжоу. Но комиссар оказался очень любезен и настойчив — наверное, ему было неловко за случившееся. Он всячески уговаривал меня остаться поужинать, а потом сообщил, что организует мне завтра поездку на реку Фучуньцзян. Как говорится: «Издревле славятся в Поднебесной прекрасные виды Фучуни!» Сам он жил чуть дальше, у отмели Яньлинтань — тоже местечко со знаменитыми пейзажами, известными еще со времен Цинь и Цзинь. Всего сотня ли пути — если от Фуяна в сторону Тунлу, а картины открываются невероятные, нигде в Китае больше такого не увидишь. В общем, он на все лады нахваливал местные красоты, процитировал пару древних стихотворений, воспевающих пейзажи Фучуни, а в конце вообще сказал: «Раз уж вы приехали сюда, то не съездить на Фучуньцзян — значит прогневить предков!» Отказаться не вышло. Поэтому на ночь я остался в гостинице при уездной администрации. Она располагалась прямо на Гуаншань, горе Аиста, откуда открывался вид на Фучуньцзян. Ночью я сладко спал под тихий, чуть слышный шум ветра, доносившийся с реки, и дурные сны меня не тревожили.

Наутро в гостиницу явился человек от комиссара, и мы сели завтракать. Решили сразу же после еды отправиться в путь, чтобы успеть на девятичасовой пароход: сначала поднимемся вверх по течению, сойдем на берег в Дунцзигуане, пообедаем, а потом поплывем обратно. Мой провожатый рассказал, что этот маршрут — самый живописный и впечатляющий: река постоянно петляет, то широко разливается, то становится совсем узкой, а по берегам вздымаются горные кручи — в общем, красота неописуемая! Видать, он уже не раз бывал здесь — рассказывал, как заправский экскурсовод, без запинок, не подыскивая слова, его простая и выразительная речь так и лилась. Мне уж и самому не терпелось побывать в столь чудесном месте.

Пароход шел от Ханчжоу и останавливался прямо у подножия горы Гуаншань, в пяти минутах ходьбы от гостиницы. Мой провожатый рассказал, что когда он причаливает, то дает оглушительный гудок — словно звук горна, слышно по всему городу. А раз мы близко, то нет смысла идти раньше, чем услышим гудок. Однако я боялся опоздать, так что мы оказались на причале минут за десять до прибытия парохода, даже билеты еще не продавали.

У кассы стояло несколько человек, ждали кассира. Но у нас была официальная бумага, дававшая право на бесплатный проезд. Тогда мой спутник предложил прогуляться вдоль берега; в итоге мы практически вернулись обратно, засели в павильончике с восьмиугольной крышей, откуда открывался отличный вид на реку, и принялись непринужденно болтать. Было видно и мою гостиницу, и бескрайнюю речную гладь. Здесь река разливалась особенно широко, и в лучах утреннего солнца казалась бескрайней, будто море. Где-то там, в безбрежной дали, — Ханчжоу, пояснил мой провожатый. Я стал глядеть туда, вдаль, и вскоре приметил маленькую черную точку, которая постепенно росла. «Наверное, это наш», — сказал мой спутник, взглянув на часы. Мы, не торопясь, зашагали обратно. А куда спешить? Было же ясно, что, пока точка превратится в пароход, мы успеем дойти до причала.

У кассы уже собралась толпа — в основном молоденькие студенты, все с красными нашивками хунвейбинов. Один даже держал самодельный красный флаг — видимо, они ехали на какое-то мероприятие. Студенты сразу же обратили на нас внимание, точнее, на нашу военную форму: завертели головами, кто-то даже приветственно махнул рукой. Я чуть наклонил в голову в ответ, а про себя подумал: нечего с ними любезничать, а то всю дорогу будут отвлекать от дивных пейзажей своими разговорами. У меня уже так бывало: приезжаю в живописное место полюбоваться природой, а все вокруг глазеют на меня. Видать, для бойцов Освободительной армии моя физиономия краше всякого пейзажа. А совсем уж нехорошо — встретить студентов. Те непременно захотят поговорить: сейчас же все поголовно мечтают об армии, и каждый человек в форме — можно сказать, шанс приблизиться к цели. Очень раздражает, честно говоря. Я же приехал с природой общаться, а не с ними. Поэтому я специально держался в стороне, на расстоянии от студентов. Тут к пристани подъехал джип. Из него выскочил некто, подбежал к нам и тихонько пробормотал:

— У нас проблема. Нужно срочно вернуться.

— Что случилось? — спросил я.

— Человек умер!

Случившееся напрямую касалось меня — умерла та самая девушка, которую я привез, Сяомэй.

Это было самоубийство, отравление. Она выпила полбутылки пестицидов, вроде сказали, что дихлофоса. Такая обыденная штука — а из всех агрохимикатов самая токсичная. Как сказала врач (та самая, которая обнаружила разрыв девственной плевы), достаточно глотка дихлофоса — и всё, через полчаса человека уже не спасти. А она выпила полбутылки, и обнаружили это только посредь ночи. Тут уж никакие сверхъестественные силы не помогут.

По словам отца девушки, никто так и не понял, когда именно она выпила яд: старший сын в полночь вернулся с ночного караула, и все еще было в порядке. Она сидела в комнате одна, сжавшись в комочек, с несчастным, но вроде не суицидальным видом. Старший брат девушки служил командиром взвода местного ополчения, и в тот день как раз был его черед идти в ночной. Он заметил, что она ко всему безразлична, прямо оцепенела. Попробовал убедить сестру пойти спать — но та, казалось, вовсе его не слышала. По словам парня, она сидела молча, недвижно, словно деревянная кукла.

Позже, уже глубокой ночью, мать услышала какой-то неясный шум из свинарника: две свиньи, жившие там, тревожно захрюкали и завизжали, будто в испуге. Она еще подумала, мол, стоит сходить глянуть, что там, но сразу уснула обратно. Во сне ей привиделось, будто она спустилась в свинарник, посмотрела, что все в порядке, вернулась в кровать и уснула еще крепче. Наутро она вдруг вспомнила свой сон и побежала в свинарник. Там она увидала, что дрова, прежде аккуратно сложенные у стены, валяются повсюду как попало. Но обе свиньи оказались на месте и явно не пострадали — у женщины аж от сердца отлегло. Мать нагнулась за поленом: «Надо же на чем-то огонь развести, пора уж и завтрак готовить! Потом вернусь и сложу все обратно», — подумала она. И тут заметила среди дров какую-то кофту. Едва занимался рассвет, рассказывала она потом, в свинарнике было темновато, вот сослепу она и не разглядела, что это была за вещь и чья, — просто лежала кофта. «Так может и в растопку угодить», — подумала она, подняла ее — и закричала от ужаса! Под одеждой было тело, уже заледеневшее…