Леонид Словин – Обратный след (страница 31)
— В том-то и дело!
Денисов мельком взглянул на Вайдиса — тот молчал, хотя наверняка мог бы внести ясность.
Внимательно наблюдая за почтовиками, Денисов мог продолжить диалог с воображаемым собеседником:
«Дело, видимо, обстояло так, — Денисов решил разложить все по полочкам. — В четверг, по прибытии в Москву, Вайдис не поехал ни в «Останкино», ни в «Турист», ни в «Загорье», ни в одну из других гостиниц, где могли оказаться свободные места. Он поехал в Ржаково, домой к Косову. Почтовик должен был давно вернуться из поездки…»
«Допустим».
«Дома Косова не оказалось, теща не предложила войти. Вайдис постоял, выбросил сломанную сигарету «БТ», которую я видел у крыльца… Для дела это не существенно, но я объясняю, почему подумал о Вайдисе».
«Это тоже ясно».
«Тогда Вайдис поехал на вокзал. Здесь он узнал, что ввиду заносов разгрузка почтово-багажного задерживается. Ему указали место стоянки вагона на парке. Вайдис сначала положил деньги на аккредитивы — во избежание всякого рода случайностей, лишь после этого рискнул идти к вагону…»
«Логично… Но почему он сначала оказался в парикмахерской? Как мыслишь? — «Мыслить» было любимым словечком начальника отдела. — Боялся попасть Косову на глаза небритым?»
По дороге в парк отстоя поездов на Белорусской и на обратном пути Денисов тоже поломал над этим голову.
«Вайдис и Косов знали друг друга заочно — не в лицо! Поэтому Вайдис избегал объяснения на людях. Помог случай: увидев выходившую из вагона проводницу, Вайдис пошел за нею. Они познакомились. Потом с помощью Кладовщиковой он вошел в вагон как человек, оказавшийся без крыши…»
У него слипались веки. Денисов прервал диалог, с трудом открыл глаза.
— Кричу Косову: «Покажи карманы!» — Ольшонок, рассказывая, громко скрежетал зубами. — И началось! Схватил его! Кладовщикова бросилась между нами! И ей досталось…
Вайдис, сидевший лицом к Денисову, по-прежнему напряженно молчал.
«Все-таки: «Не зарекайся!» или «Не клянись!» — неожиданно для себя вспомнил вдруг Денисов. — Или всё равно, потому что и клятва и зарок предполагают кого-то, кому они приносятся. Просто: «Обходись без божбы и заклятий!» Будь честен в первую очередь перед самим собой!..»
Позади Вайдиса, у двери в малый коридор, появился Салов. Все это время он находился один у себя, в купе для отдыха бригады. Теперь он молча встал у двери сортировочного зала, прислонившись к дверной притолоке.
Кладовщикова, выходившая к кухонному узлу в коридор, вернулась. Запахло разваренным чаем.
— Ты извини, — повернулся к проводнице Ольшонок. — Так уж вышло! Я его за воротник, а он — на меня! А тут ты…
— Ладно уж!
— Не знал, какая судьба его ждет… Не предвидел!
Это по-прежнему не было допросом. Никто не мог поставить Денисову и Антону в вину ночной разговор в почтовом вагоне как несоблюдение уголовно-процессуальных норм.
— Это было здесь, — Антон показал на большой коридор.
— Ну!
«Там, где валялась пуговица», — понял Денисов.
После рассказа Олыпонка Денисову было особенно важным свое собственное объяснение того, что виделось начальнику почтового вагона темным и загадочным.
Он продолжил диалог.
«Когда все спали, Вайдис и Косов обо всем договорились. Сделка состоялась. Вайдис передал аккредитивы, оставив себе только контрольные талоны. Условились, что утром порознь, чтоб никто ни о чем не заподозрил, уйдут в город. Косов покинул вагон вместе с Татьяной, Вайдис должен был примкнуть через несколько минут. Именно Вайдиса Косов поджидал у метро, когда Татьяна, случайно обернувшись, увидела его в последний раз!»
«А с Вайдисом получилась осечка!» — вставил собеседник.
«Мы сейчас услышали об этом… Ничего не подозревавший Косов и не подумал освободиться от находившихся при нем аккредитивов. Ведь они принадлежали ему! Не дождавшись Вайдиса у метро, он вернулся в вагон и попал в лапы разъяренного Ольшонка. Положение Косова было преглупейшим: он не хотел признаваться в краже аккредитивов, которую он не совершал, и в то же время не мог объяснить, как они к нему попали… Видимо, тогда, выдержав атаку начальника вагона, Косов отступил в кладовую и прибег к единственной у него возможности избежать разоблачения — отыскал в штабеле посылок свои ящики с платками и сунул аккредитивы в один из них…»
«Вы главное-то упустили! — остановил его собеседник. — Почему Вайдис передал Косову аккредитивы? За что?!»
«Разве я не сказал? — схитрил Денисов. Он испытал гордость, когда впервые нашел для себя ответ на этот вопрос. — Это стоимость машины, за которой Вайдис приехал из Клайпеды».
«Машины?!»
«Конечно! Ему «сделали» ее в ржаковском универмаге. Как «пайщику». Двенадцать тысяч — это стоимость машины и «комиссионных» Косову, Грубовниковой и еще кому-то, кто их свел…»
«Забавно…»
Денисов поймал на себе испытующий взгляд Вайдиса. Тот волновался: сделка в обход закона в случае ее обнаружения влекла обращение машины и денег в доход государства.
— Интересно, как сейчас с билетами на Клайпеду? — спросил он. Думаю, не очень трудно? — Это был пробный шар: «Отпустят? А вдруг задержат?»
— Не знаю.
Денисов не выдал себя. Хотя вопрос о машине стоял на периферии расследования тайны убийства Косова, Денисов не считал возможным для себя вести разговор о ней в отсутствие следователя.
— Кажется, отсюда поезд на Клайпеду идет двадцать седьмым…
— Да. Даугавпилс — Радвилишкис… И Клайпеда. Вайдис успокоился.
— Значит, Косов обвинил в краже сначала Кладовщикову? — продолжал тем временем уточнять Антон. — А потом — невесту Салова!
— Вы бы видели Татьяну! — Ольшонок с шумом, не вставая, переставил под собой табурет. — Разве она возьмет!..
Денисов услышал шаги. В дверях большого коридора показалось плоское малоподвижное лицо технического контролера. Ремизов нашел Денисова среди почтовиков, посмотрел вопросительно.
Денисов кивнул.
Технический контролер На цыпочках, насколько позволяли длинное, костистое тело и негнущаяся спина, прошел к столу, положил перед инспектором бланк, исписанный крупным, похожим на детский почерком. Денисов, в свою очередь, показал на свободный винтовой табурет. Ремизов сел. Срезу словно исчез.
— Аккредитивы, конечно, Косов украл сам! — Ольшонок все еще не мог успокоиться. — Могу дать руку на отсечение. Ему всегда всего было мало. Если бы аккредитивы не нашлись, он обвинил бы в краже меня, потому что перед этим я просил у него взаймы на ремонт! — Соображение это, видимо, играло не последнюю роль. — Меня, Татьяну!..
Сумбурная и, как показалось Денисову вначале, ни на что не рассчитанная речь начальника почтового вагона имела, однако, в чем Денисов быстро убедился, и определенную цель. Беря под защиту невесту Салова, Ольшонок подталкивал помощника к объяснению. По каким-то причинам ему было важно узнать, как и что объяснит Салов.
Ольшонок оказался тоньше, чем он до этого представлялся Денисову.
— Ему бы зажать человека в кулак! — Ольшонок подстегивал Салова. — Любого! Меня, Валеру… Все равно! Смять, подчинить! Из-за этого все и вышло… Так? — Он обернулся к все еще стоявшему в дверях помощнику.
— Но ведь Косов сам попросился с вами в поездку! — возразил Сабодаш. — Зачем? Если он имел что-то против…
Антону показалось, что он догадывается, куда клонит начальник вагона: «Статья сто четвертая! Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного тяжким оскорблением со стороны потерпевшего… Обстоятельства, смягчающие вину!»
— Этого и я не понимаю, — Ольшонок пожал плечами.
— Видите!..
— Он хотел шантажировать Салова! Угрожал, что Татьяну уволят: она на международных линиях, требуется абсолютная честность… А тут аккредитивы!
— И что же?
Денисов видел то, чего Антон, сидевший спиной к купе отдыха бригады, видеть не мог, — слезы на бесстрастном, невозмутимом лице Салова. Помощник не отирал их, чтобы не привлечь внимания к себе. Несколько слезинок скатились ему за воротник, в подкладку странного, с подложенными плечами и погончиками пальто.
Когда-то Денисов прочитал, как на городской площади пытались поставить пьесу, которая до этого много лет с блеском шла на театральных подмостках, и как ничего из этого не получалось. Даже самая прекрасная пьеса создана для условного мира декораций — фанерных зданий, бумажных цветов. Здесь, в вагоне, в эту минуту все было наоборот. Человеческая драма исключала фальшь. Ольшонку действительно удалось вызвать Салова к разговору начистоту.
— Я вначале не вмешивался… — заговорил Салов. Все обернулись к малому коридору.
— …Хотя Косов поносил последними словами и меня, и Татьяну. Он говорил так, будто нас при этом не было, но я молчал. Что я мог? Я уговорил начальника вагона взять Татьяну в рейс. Мы были у него в руках. А потом прибавилась кража аккредитивов. Подозрения…
Салов не повышал голоса. Внешнее спокойствие и еще чуждая родному языку артикуляция подчеркивали выстраданность речи.
— Косов был в кладовой… Ольшонок сидел у телевизора. Проводница и Вайдис — в купе. Я не выдержал. Пошел в тамбур, к холодильнику. Вроде за лимоном… Хотя я и открывал холодильник — конечно же, пришел я из-за Косова! Во мне все кипело!
Салов замолчал, пока на лице и в голосе не исчезли последние внешние признаки волнения.
— Косов стоял у окошка кладовой по ту сторону двери. Как-то странно посмотрел на меня. «Чего тебе?» Я был вне себя. «Аккредитивы! От-дай!» Я мог убить его, мог встать на колени, мог так закричать, что услышали бы на вокзале! У меня потемнело в глазах.