Леонид ШУР – Облако над Коктебелем (страница 2)
Анфиса взяла девочку за подбородок, повернула к свету.
Света улыбнулась. Зубы белые, один передний сколот — отбила, когда с печки упала в прошлом году.
---
Над Ялтой облако замедлилось и опустилось.
Внизу, на каменном парапете, сидела женщина. Платье серое, шерстяное, дорогое, но мятое, подол порван. Поверх — шаль дырявая, бахрома обвисла. Волосы русые, с густой сединой, собраны в пучок на затылке — но выбились пряди, лезут на лицо. Женщина быстро писала в тетрадь. Карандаш в пальцах двигался, как иголка в штопке. Пальцы тонкие, в чернилах, синие до второй фаланги.
Подняла лицо. Изящное, бледное, скулы острые. Под глазами — круги чёрные, как у больной.
— Эй! — крикнула. Голос низкий, с хрипотцой, прокуренный. — Подбросьте!
— Куда? — крикнула Анфиса.
— На корабли посмотреть. Врангель уплывает. Может, и я сяду на хвост.
— Мы встречались. Тебя Мариной зовут, ты писательница. Детей бросаешь? — спросила Анжела.
Женщина помолчала. Посмотрела вниз — на тетрадь. Потом на север.
— Дети в Москве. Одни. Если не вернусь — расстреляют. Останусь — повешусь.
Анфиса вздохнула и протянула руку.
Марина полезла. Платье путалось в ногах, шаль сползла на одно плечо. Упала на колено, зашипела, потерла ушибленное.
— Тяжёлая ты, писательница, — сказала Анжела, помогая Марине залезть.
— Это не я. Это тетради. Их тринадцать штук.
Она села, отдышалась. Открыла сумку — кожаную, старую, с оторванной ручкой, перевязанную бечёвкой. Проверила — все ли на месте. Прижала к груди.
Посмотрела на Свету — на недавно появившиеся волосы, на шрамы на шее.
Вынула из сумки тетрадь в синей обложке — тонкую, истрёпанную по краям. Протянула.
— Возьми почитай. Детское там. Про облака. Про то, как не хочется умирать.
Света взяла. Спрятала за пазуху — к сердцу. Улыбнулась — сколотым зубом.
Анфиса посмотрела на сумку, потом на Марину.
— Тетради есть. А картошка есть?
Марина задумалась. Порылась в сумке. Вытащила сухарь, показала.
— Это считается?
Анфиса понюхала.
— Писательница. Без картошки, зато с сухарём.
— И со стихами, — сказала Марина и спрятала сухарь обратно.
— За такой сухарь сейчас полцарства дадут, — хмыкнула Анжела…
Когда ветер перестал толкать, облако зависло над равниной. Внизу стреляли.
Света перегнулась через край. У реки белые рубились с красными на шашках. Лошадь упала, забила ногами. Человек побежал, потом лёг. Не встал.
— Не смотри, — сказала Анфиса.
— Сама не смотри.
Анфиса промолчала. Анжела смотрела туда, где её муж упал лицом в грязь.
Света считала.
— Три. Ещё один. Пятый.
— Зачем? — спросила Анжела.
— Чтобы знать, сколько нас осталось.
Анжела вздохнула:
— Твои красные, мои белые. Всё разрушают, всех убивают. Чем отличаются?
Анфиса усмехнулась:
— Цветами знамён. Все мужики — сволочи.
Марина посмотрела на небо:
— Война у них. А расплачиваемся мы.
Облако уходило выше. Стрельба стала тише. Потом пропала совсем. Только дым тянулся по земле, как хвост потерявшейся собаки.
Света посмотрела на дым внизу:
— Когда мужики перестанут воевать, мы спустимся. Но они никогда не перестанут.
Облако двинулось дальше. Внизу мелькнула деревня — пять домов, овцы на пригорке.
Света перегнулась через край.
— А если кто-то вниз захочет?
— Пусть прыгает, — сказала Анфиса.
Света подумала. Сняла валенок. Кинула вниз.
Валенок упал в кусты. Овцы шарахнулись. Пастух выругался, но его не было слышно.
— Зачем? — спросила Анжела.
— Проверила, — сказала Света. — Он не разбился.
Внизу проплыла усадьба с приземистым домом.
— Там поэт живёт, который и красных, и белых в своём доме прячет, — сказала Марина, — По очереди. Не вместе.
---
Севастополь открылся не сразу. Сначала дым — чёрный, масляный. Потом корабли — броненосцы, крейсера, чёрные на серой воде. Морей людей на берегу — крики, плач, гудки. На рогожах спали прямо на причалах — женщины с детьми, старики, офицеры без погон.
На столбах — объявления оборваны, мокнут.
Облако опустилось низко — почти над головами. Края стали рваными и прозрачными. Оно проседало, теряя плотность.
Анжела спрыгнула. Не попрощалась. Побежала к пирсу — узелок в руках, клетчатая тряпица. Толкала людей локтями — острыми, тонкими. Шляпка слетела, упала, никто не поднял.
Катер отходил от пирса. Врангель стоял на корме крейсера «Дмитрий Донской» — в черкеске, высокой белой папахе, прямой, как жердь. Смотрел в море.
— Барон! — крикнула Анжела, — Возьми меня! Не оставляй в этом аду! Я тут пропаду.
Он не обернулся. Ветер раздувал полы черкески — белый подклад.