Леонид ШУР – Не последний император (страница 3)

Игра уже шла. Доска ждала. Его вызвали.

За окном, поверх чёрного следа на снегу, двое оборванных мальчишек бросались снежками и с визгом убегали друг от друга. Мир был прекрасен именно там.

За противоположной стеной послышались громкие голоса и звон шашек. Проезжал невидимый ночной патруль. Синюхаев инстинктивно затаил дыхание. В последнее время их стало слишком много. И смотрели они слишком пристально, выискивая в глазах прохожих не устав, а намёк на измену.

Синюхаев отступил от окна. Показалось, что в темноте лежал синий генеральский мундир. Пуговицы тускло блеснули — не фонари, а глаза. Мундир ждал не его. Он ждал того, чьё имя только что родилось в крике императора. Того, кто станет не шашкой, а игроком. Того, кого ещё не было. Синюхаев шагнул и протянул руку. Неощутимая чужая ткань прилипла к пальцам, как вторая кожа. Рождение своего всегда начинается с чужого. _____________________________________________________________________________

Синюхаев долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. И снова заснул.

Во сне поручика почти император Александр I рвал бумаги под грифом «Киже» из жёлтой папки с ботиночными шнурками. И бросал клочья бумаги в камин.

— С прошлым покончено, — говорил он рыдающей матери Марии. — Мы начинаем с чистого листа.

Они не видели на подоконнике спящего чёрного кота. А рядом – чёрную шашку, на которую падал луч утреннего солнца. Кот во сне перебирал лапами, будто делал ход.

Синюхаев знал: призраков не убивают огнём. Их не казнят. Их — забывают. И в этом заключался новый, неведомый ему до сих пор ужас. Потому что он, к своему собственному изумлению, уже не хотел быть забытым.

Чёрная речка. Без дна. Синюхаев падал сквозь неё. И наконец упал. И оказался на гигантской шашечной доске.

Клетки под ногами — чёрные и белые человеческие черепа. В пустых глазницах что-то шевелилось. Воздух гудел от сдавленного стона, который длился вечность.

Он смотрел на свои руки и видел чёрные, когтистые лапы. Он — кот. Чёрный, бесшумный, с горящими жёлтыми глазами. Инстинкт велел бежать. Он бросился вперёд. Черепа хрустели и проваливались под лапами, издавая чавкающие звуки.

С невидимой высоты смотрели огромные, равнодушные глаза. Глаза Игрока. Не Павла. Не человека. Самой Системы. Её пальцы-колокола начинали двигать шашки.

С оглушительным лязгом пронеслись тени в мундирах — Голицын, Ржевский, Эмануэль. Их сбили, они исчезли с доски без вздохов.

Синюхаев хотел крикнуть, но из горла вырывалось лишь шипение.

Впереди — край доски. Конец игры. Дамка.

Но на последней клетке он сам — бледный поручик в разорванном мундире.

Он смотрел в зеркало с ужасом и надеждой.

«Кто я?» — спросил кот.

«Тот, кого не было», — ответил поручик его же голосом.

Игрок протянул руку, чтобы сбить его, последнюю чёрную шашку.

Кот готовился к прыжку, к последней атаке…

И вдруг сквозь гул пробился спокойный, усталый голос папы, такой ясный, будто за спиной: «Сынок… Запомни. Ты не должен выиграть. Ты должен остаться собой. Даже если тебя сотрут».

Доска взорвалась светом.

Синюхаев проснулся. Сердце выбивало арестантскую дробь. На полу у кровати темнели несколько капель. Не крови. Густых, синих чернил.

Шанс прикоснуться к тайне, увидеть то, чего не видят другие, стал явью, но цена этого дара — потеря себя.

Угроза быть стёртым, раствориться в чужом имени — уже дышит в затылок.

Ресурс — эликсир, сны, что открывают правду, и собственная пустота, готовая наполниться чем угодно.

Альтернатива — отказаться от видений, вернуться в серую жизнь незаметного поручика — невозможна.

Выбор сделан не им.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«История — не то, что произошло. История — то, что осталось в памяти. А память — это не хроника. Это шашка, дошедшая до края доски».

В 1847 году в старинной усадьбе бывшей фрейлины княжны Голицыной-Сундуковой мой прадед отодвинул обшивку сейф-бюро и нашёл золотую табакерку. Открыв её, он обнаружил сложенный вчетверо дневник и почувствовал связь с прошлым, которое продолжает влиять на настоящее.

Эта книга — не мемуары.

Это зеркало, выкованное из чёрного и белого мрамора Петербурга.

Там отражается не эпоха — а ты.

Внутри — пожелтевшие листы с лихорадочным почерком, пометками на трёх языках (русском, английском и французском), следами слёз и рисунками, похожими на карты несуществующих территорий закопанного города.

Курсивом выделены сны, видения и воспоминания. Они чёрно-белые.

Всё здесь — правда.

Даже то, чего не было. Особенно — то, что ты почувствовал.

Петербург 1800 года был полем боя, где вместо клеток — судьбы, а вместо игроков — тени.

В этой игре четыре силы двигали людьми:

слепой Шанс, что даётся свыше;

ядовитая Угроза, что дышит в спину;

глухой Ресурс, что копится внутри;

и немая Альтернатива, что манит в никуда.

Каждый из нас — шашка на этом поле. И у каждого — свой ход.

Император-гусь игрался с дамками и расставлял позиции, кот наблюдал за этой вечной партией с высоты шпиля Петропавловского собора.

В истории каждой империи есть своё проклятие. В России это призрак. Призрак поручика, которого никогда не было. Его звали Киже. Он родился из-за того, что император слушал и не слышал других. Киже стал кошмаром для одних и последней надеждой для других.

Автор дневника — участник заговора. Не герой. Не предатель. Просто шашка.

Его имя стёрто из архивов. Его лицо — из зеркал. Его голос — из протоколов. Но в каждом молчании, в каждой паузе, в каждом несделанном выборе — он.

Эта история — на грани. Как сама грань между жизнью и легендой.

В ней — четыре извечных противоречия:

- власть и народ,

- идеалы и реальность,

- патриотизм без границ и критицизм без покоя,

- выдумка — прочнее стальной шашки.

Хотя это и не история.

Это — шашечная партия,

это Матрица ШУРА,

где в одном квадрате четыре разных клетки.

Всё, что с тобой было, есть и будет, умещается в них.

Перед каждым выбором задай себе четыре вопроса:

Шанс — тебя не ждут, а ты всё равно идёшь. Что можно выиграть?

Угроза — это твоя тень, заглянувшая тебе в глаза. Что страшно потерять?