Морозный солнечный день. В комнате тихо, тепло, топится кафельная, ослепительно белая печь. Дверь в коридор открыта, слышно, как в соседних классах идут уроки. На пороге стоит О л ь г а С е м е н о в н а Б о р и с о в а и внимательно слушает, как А н н а З а х а р о в н а К о с т и н а, выметая сор и смотря вниз под ноги, говорит сама с собой.
А н н а З а х а р о в н а. Сколько раз говорила: нравится он тебе, ну и отбивай. Чем ты ее хуже? Ты моложе. Так ей и надо, гордячке. Ух, я бы на твоем месте… Метлой бы ее под хвост, метлой! (Так увлеклась, что, только задев веником по ногам Ольги Семеновны, ахнула и выпрямилась.) Фу-ты, прямо даже испугалась.
Б о р и с о в а (строго). Ничего. Добрый день. Перемены еще не было?
А н н а З а х а р о в н а. Скоро уж. В двенадцать.
Б о р и с о в а. Разрешите? (Направляется к креслам.)
А н н а З а х а р о в н а (неодобрительно). А вам кого?
Б о р и с о в а. Учащегося Борисова знаете?
А н н а З а х а р о в н а (показывая рукой на аршин от пола). Небольшого роста, вежливенький такой? Так вы его мамашенька будете, агрономша?
Б о р и с о в а. Во-первых, он не «такой» (показывает), во-вторых, не агрономша, а агроном.
А н н а З а х а р о в н а (несколько опешив). Так.
Б о р и с о в а. Школьный врач придет сюда в перемену?
А н н а З а х а р о в н а (начинает опять мести, сердито). Неизвестно.
Б о р и с о в а. А где врач сейчас?
А н н а З а х а р о в н а. Неизвестно.
Б о р и с о в а. Как мне найти ее квартиру? (Направляется к двери.)
А н н а З а х а р о в н а (не вытерпев). А вам для чего?
Борисова ушла не ответив.
Анна Захаровна берет со стола звонок и идет звонить. Она долго и ожесточенно звонит, то удаляясь по коридорам, то опять приближаясь; вдалеке возникает шум голосов и топот ног. Это освобождаются от занятий классы один за другим, и школьники рассыпаются по коридорам и лестницам. Кто-то стремглав бежит по направлению к учительской. Дверь открывается — и неторопливо входит с папкой для нот старуха Т а н н е н б а у м. Танненбаум усаживается за стол и берет газету. Входит А н н а З а х а р о в н а.
А н н а З а х а р о в н а (увидев Танненбаум). Уже здесь? Скоро отзанимались, Ангелина Францевна.
Т а н н е н б а у м (спокойно). Звонок был.
А н н а З а х а р о в н а (ставит перед ней на стол звонок). Вы сегодня за председателя.
Т а н н е н б а у м (тревожно). Я? Разве сегодня собрание? (По-русски говорит правильно, звонким молодым голосом.) Тогда я уйду. (Хочет подняться.)
А н н а З а х а р о в н а (успокаивает). Сидите. Это я так. Эк напугали вас собраниями.
Т а н н е н б а у м. Нет. Но я не умею быть председателем.
А н н а З а х а р о в н а (мешает кочергой в печке, ворчит про себя). Научишься.
О б р а з ц о в (столкнувшись в дверях с Ф е р а п о н т ь е в ы м). Позвольте.
Ф е р а п о н т ь е в. Пожалуйста, пожалуйста, Николай Николаевич.
Образцов проходит строгий, прямой, неся две лейденских банки. За ним, отдуваясь, спешит Ферапонтьев, нагруженный географическими картами, навернутыми на палки, длинной указкой и большим атласом.
Ф е р а п о н т ь е в (не успев дойти до окна, где Образцов уже разместил свои приборы). Николай Николаевич, это ведь мое окно.
О б р а з ц о в. Откуда вы взяли?
Ф е р а п о н т ь е в. Ей-богу, мое, вот и глобус стоит.
О б р а з ц о в (презрительно выпятив кадык). Напрасно вы его здесь поставили, я еще вчера вам хотел сказать. Вы же знаете, что у меня нет физического кабинета. Я безрезультатно хлопотал целый год, меня поместили в учительской, а теперь и здесь хотят стеснить. Нет, нет, на это я не пойду. Я попрошу вас, Степан Кондратьевич, ни в коем случае не занимать окно и угол. Ставьте свои карты за шкаф.
Ф е р а п о н т ь е в (жалобно). А глобус?
О б р а з ц о в. На шкаф.
Ф е р а п о н т ь е в (раздражаясь). Как же я на шкаф-то полезу?
О б р а з ц о в. Попросите учащихся (показывает на дверь, в которую в этот момент входит К р а е в, А н т о ш а Л о б о в и к о в и Б о р и с о в).
Б о р и с о в (солидным тоном). Еще к вопросу о тысяча восемьсот двенадцатом годе. Если мне не изменяет память, военный совет в Филях заседал днем, а не вечером.
А н т о ш а. Но уже во вторую половину дня. Правда, Сергей Сергеевич?
К р а е в. В четвертом часу.
Ф е р а п о н т ь е в. Ну-ка, ребята, помогите-ка мне его туда.
Антоша и Борисов поднимают на шкаф глобус, причем маленький Борисов и в эту минуту полон достоинства.
Легче. Легче.
А н т о ш а (со стула). А сколько времени он заседал, Сергей Сергеевич.
К р а е в. Час с небольшим. И уже в остальные часы Кутузов ни с кем не сказал ни слова.
А н т о ш а. Наверно, не ел, не пил?
К р а е в (улыбаясь). Не знаю. Не спал, это верно. (Понизил голос.) Он плакал ночью. Многие в избе это слышали. Представляете? Хитрый, прожженный старик царедворец спокойно принял историческое решение, распорядился жизнью тысяч людей, а ночью лежит, глядит в темноту и плачет своим единственным глазом. Вот это, если хотите, воля и судьба полководца.
А н т о ш а. Ох, Сергей Сергеевич. Он же еще тогда потерял Багратиона…
О б р а з ц о в (неприятным голосом). Мне кажется, эта комната предназначена для отдыха педагогов.
К р а е в. Извините! Мы заговорились. Марш, марш!..
Ф е р а п о н т ь е в. Ничего, ничего, разговаривайте. (Образцову.) Это вы просто голодны, Николай Николаевич, оттого и злитесь. Пойдемте, позавтракаем. (Уходят).
Антоша и Борисов смеются. Краев укоризненно качает головой. Танненбаум читает газету, закусывая бутербродом.
А н т о ш а (осторожно). Сергей Сергеевич, я вот что хотел вас спросить. Вы замечательно рассказывали о Кутузове, о Суворове. Интересно, что мы с ним (показывает на Борисова) сначала решили стать командирами, а потом уж узнали от вас об исторических полководцах… А вот вы…
К р а е в (удивленно). Не понимаю.
А н т о ш а. Вы же обо всем раньше знали… (Мнется.) Ведь правда, не только это на вас подействовало?
К р а е в (раздраженно). Опять ты говоришь не прямо и ясно, как я тебя просил, а дурацкими намеками… Борисов…
Б о р и с о в (мрачно). Он идиот. Ему кто-то напел, и я знаю кто, что вы якобы захотели быть (взглянув на Танненбаум и шепотом, почти одними губами) полководцем…
А н т о ш а. Что ты врешь! Я же этого не думаю…
Б о р и с о в. Ну, за тебя думают.
Антоша покраснел, заметался, хочет возражать.
К р а е в (посуровел). Подождите. Кто это может думать, когда никто, кроме вас и Шабалина, вообще ничего не знает?
А н т о ш а (умоляюще). Сергей Сергеевич! И не узнает…
Б о р и с о в (уничтожающе смотрит на Антошу). Эх, ты! (Краеву.) Нам с ним вчера не повезло. Я на осмотре оказался недомерком, а он проболтался о вас отцу.
К р а е в. Игнату Петровичу?
А н т о ш а (в отчаянии). Сергей Сергеевич! Это не так. Это не так…
К р а е в. Что — не так? (Борисову.) Ты ошибся? (Антоше.) Ты ничего не сказал?
