Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 65)
— Добрый день, добрый день! — весело отвечал Батюшков. — Каково отдохнулось? На улице, доложу вам, погода отличнейшая. Мороз и солнце; день чудесный! — как справедливо писал Пушкин. Вот мы с вами почти и до весны дожили. Двадцатое февраля двадцатого года — шутка ли? Думали ли мы с вами год назад, что дотянем? Нуте-с, получайте стаканчик свежезаваренного!
— Стакан… Стаканчик… Стаканыч… — задумчиво произнес Веточка.
— Как говорите? — Батюшков на секунду задержал стакан.
— Нет… это я так, вспомнил, — Веточка встрепенулся и послушно протянул руку за чаем.
На запястье его заметно краснелась ссадина — след от вчерашнего плена. Значит, все было, все правда… Стараясь не смотреть на рубец, Веточка отхлебнул глоток и с наслаждением вздохнул полной грудью. Неужели он проспал, не просыпаясь, весь вечер, всю ночь? И где он спал? Здесь или у Дуси? Пришел ли к нему вчера Батюшков? И неужели всю ночь просидел возле него? Ах, все это так неважно! Важно и существенно только одно… одно на свете…
— Жизнь! Свобода!! — вырвалось у него откуда-то из-под дыхала, куда бил его вчера Сенатор. По правде сказать, он и сам не знал, что разумел под этими двумя равнозначащими сейчас для него словами: освобождение ли от плена, насилия; возможность ли снова дышать и думать; еще ли более широкое понятие, необходимое для всего человечества; либо просто нормальную жизнь среди нормальных людей, таких, как он сам или Константин Игнатьевич, или… а почему бы нет? — как Дуся?
— А я вам что говорю? — дружелюбно отозвался Батюшков. — Вчера спускаюсь по лестнице… Когда это? Да в самое распрекрасное время, в полдень. И поймал себя, знаете, на шальной мысли: а вдруг я теперь ничего не боюсь? Помните, я рассказывал вам про свой дурацкий страх высоты? Сколько лет он меня мучил, ужас! А тут на одну лишь секунду вообразил: может, страха этого уже нет! Тогда что? — У него возбужденно блеснули за очками глаза. Он даже нагнулся азартно к Веточке. Тогда — не существуй перил, и не надо! Лестницы нет — и черт с ней, по воздуху полечу! Такая, знаете, легкость в чувствах… Хорошая штука жизнь, Алексей Григорьевич, — он удовлетворенно распрямился и продолжал уже спокойнее, — вот что значит не обжираться… да еще весна на носу… Вам не приходилось такое испытывать?
Со стаканом морковного чая, просвечивающего буровато-рыжим, трогательно близким к земле, к природе, в одной руке и миниатюрным кусочком выменянного на что-то ненужное рафинада в другой, Веточка во все глаза глядел на бывшего инженер-полковника Батюшкова.
КОКА
Чем старше становишься, тем больше накапливается в памяти разных житейских фактов и происшествий, а то и событий, в которых хочется разобраться, понять суть, уточнить детали, — увы, иногда это уже невозможно.
Помню, жена когда-то рассказывала об одном из своих школьных друзей. Она не встречала его добрых полвека, слышала, что он стал военно-морским врачом, плавал, после войны жил и работал в Прибалтике, а выйдя на пенсию, вернулся в родной Ленинград. Хотя он был старше ее года на два, но в школе она, как и все одноклассники, звала его уменьшительно — Кока. Так стану его называть и я, но уже по другим причинам, о которых немного позже.
В прошлом году Кока вдруг объявился: узнал наш телефон, стал звонить, расспрашивать, как живем, что поделываем, приглашал в гости. По правде сказать, мы сначала дивились этим звонкам, а тем более приглашениям (довольно настойчивым), но объясняли их тем, что в пожилом возрасте подчас возникает желание повидаться с друзьями детства и юности, пусть даже почти забытыми, — недаром устраиваются встречи выпускников школы… А тут и по голосу можно было понять, что Кока весьма немолод, а то и нездоров.
Когда мы выбрали день и час, сговорились по телефону и приехали на окраину города, где он жил в одном из новых домов, оказалось, что Кока страдал астмой. Именно страдал, потому что болезнь зашла далеко, он с трудом говорил, с трудом поднялся с дивана, когда нас провели к нему. Но видно, что ждал нас и встрече обрадовался.
Это был крупный мужчина, еще пытавшийся сохранить военную выправку: он много десятков лет служил на флоте, сделался там известным, можно даже сказать, знаменитым военным хирургом. Потому я и стану его называть — Кока… — слишком многие уважительно помнят его имя, отчество и фамилию плюс генеральское звание… Это не значит, что случай, о котором я сейчас расскажу, в чем-то его роняет, компрометирует, — скорее, по-моему, наоборот, возвышает, — но случай действительно был прискорбный и, видимо, он с давних пор томил и жег Коку. Нам раньше думалось, что хирург, привыкший «резать» людей, всегда готов к неожиданностям, что у него закаленная психика. Оказывается, так да не так; хотя я и сейчас не вполне понимаю, зачем Коке понадобилось рассказывать все это нам, посторонним в общем-то людям.
Сделал он это, впрочем, отнюдь не сразу. Немалое время заняло чаепитие и воспоминания о школьных годах, о Васильевском острове, где мы все раньше жили и до сих пор любим эти жестко прямые улицы, сухо обозначенные порядковыми номерами: Первая, Вторая, Четвертая… Двадцать четвертая линия.
— Да, — задумчиво сказал Кока. — Теперь, кроме вас, никого из знакомых и не осталось, кто жил тогда на Васильевском… и звал меня Кокой… — Он слабо улыбнулся. — Даже моя жена встретилась уже с Колей… Кстати, когда я нынче вам первый раз позвонил и назвался по фамилии, помните, вы ведь не сразу догадались, кто вам звонит. А потом вдруг воскликнули: «Кока!»
Он помолчал и сказал грустно:
— Пожалуй, я и сам успел позабыть, что меня так звали…
Мы чувствовали, что Кока устал, он еще тише и медленнее стал говорить, надсадно закашливался. Мы уже собирались уйти, тем более что явственно слышали, как за одной, за другой неплотно прикрытой дверью идет своя домашняя жизнь, которой мы не хотели мешать (там жили семьи двух его сыновей). Но Кока протестующе нас остановил и принялся, сначала не слишком внятно, сквозь кашель, с паузами, о чем-то рассказывать. Лишь постепенно до нас дошло, что он вспоминает о том, как, еще будучи холостым, но уже в полном расцвете своей медицинской практики, дружил с одним капитаном первого ранга и его женой. Дружба была закадычной, все трое были на «ты», часто встречались; Кока видел, что муж и жена любят друг друга так, как это бывает в самых счастливых браках, — словом, им можно было позавидовать…
— Я и завидовал, — простодушно признался Кока.
Но вот этой идеальной семье понадобилась помощь врача, иначе говоря — е г о помощь. Правда, операция предстояла рядовая, простенькая: у жены обнаружился аппендицит, — но ведь любое хирургическое вмешательство, пусть самое элементарное и невинное, навевает тревожные мысли, и муж, разумеется, волновался; жена же — ничуть.
Даже перед самым началом операции, находясь уже на операционном столе, она покосилась на медицинских сестер и на анестезиолога и улыбаясь спросила — через сколько дней ей будет можно съесть… хотя бы малюсенький кусочек селедки! Кока ответил, что дней через десять, через неделю… да он ей скажет. Она тяжело вздохнула, нарочно показывая всем своим видом, что, мол, для нее это мучительно долгий срок…
— Ничего, потерпишь! — грубовато пошутил Кока и добавил, что прежде он замечал такое неодолимое влечение к селедке только у беременных. Она засмеялась и горделиво сказала, что, следовательно, он видит перед собой редкое исключение и может извлечь из него пользу для своей науки.
После такого несерьезного разговора Кока уже всерьез приказал готовить больную, и через десять минут операция началась.
— Вы, может, думаете, — хмуро прервал он себя, — что жена капитана и в самом деле оказалась беременна… или что операция была неудачной? Не стройте фантазий! Все прошло без сучка, без задоринки… и изнывавший в ожидании и волнении муж, и очнувшаяся после наркоза жена… и их друг-хирург, сиречь я грешный, все были счастливы…
Вернувшись через неделю домой, капитанша сразу же позвонила — спросить, свободен ли он сегодня вечером, и велела прийти к ним ужинать: «А то вы, несчастные холостяки, наверно, совсем тут без меня заголодали!»
Домашняя встреча получилась веселой и шумной, бывшая больная щедро делилась палатным юмором, больничными наблюдениями:
«Т а к и х бабьих толков вам ни в жизнь не услышать! (К Коке). Думаешь,
Когда сели ужинать, хозяйка строго прищурилась:
«Выпить за мое восстановленное здоровье не желаете?»
Мужчины, натурально, ответили, что желают.
Она еще строже:
«А чем закусывать станете?»
Не успели они ответить, как она не выдержала и с укором обернулась к Коке:
«Послушай, совесть у тебя есть?»
«А зачем она тебе сейчас?» — удивился Кока.
«И ты еще спрашиваешь! Неужто забыл?» — Она со значением показала на праздничный стол с украшенным луковыми перьями блюдом посередке, и Кока вспомнил. Он весело-торжественно разрешил, она так же торжественно поблагодарила и, подождав, пока мужчины осушат за ее здоровье рюмки, трепетно приняла, как редкостное лекарство, как драгоценный дар, кусочек красиво распластанной на блюде селедки…
Пауза. Кока поднял на нас тоскующий взгляд.
— …А через минуту, не больше, лицо ее посинело, наступила короткая агония… не буду ее описывать… и хорошенькой молодой женщины не стало…