Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 64)

Неизвестно, видел их или только мог слышать Сенатор, но он попытался рвануть запертую на огромный амбарный замок чердачную дверь, — увы, оказалась кишка тонка! Вообще подходящий момент был упущен: женщины поднялись уже на четвертый этаж. Теперь они несомненно видели здесь в полумраке что-то неладное, — видели и все-таки бесстрашно поднимались.

— Кто там? — строго спросила дворничиха, бдительно вглядываясь в темноту. — Господи! — разглядела она висящего в кресле Веточку. — Дуська!! — взвизгнула она. — Смертоубийство! Беги за милицией!..

Не успела Дуська (иначе — Кармен) сделать шаг, как Сенатор, стряхнув с себя оцепенение, ринулся мимо них вниз.

— Дуська!! — снова взвизгнула дворничиха.

— Аниска!!! — вдвое громче взвизгнула Кармен.

— Держи! Держи его! — завизжали они в один голос.

Поздно. Сенатор уже топал двумя этажами ниже.

Что произошло дальше? Как выручен был из своей сверхопасной позиции Веточка? Как его вытащили и освободили от пут эти добрые (?!) женщины? Честно говоря, ничего этого потом Веточка не помнил, да и не мог помнить: то ли от перенесенных страданий, то ли от радости близящегося спасения, он лишился чувств.

Он пришел в себя уже дома, на привычном ложе, где родилось столько мыслей, пусть нелепых, пусть глупых, но не жестоких же, не человеконенавистнических, не подлых… где еще сегодня… Ладно! Хорошо уже то, что он жив, цела голова, почти отошли от многочасового онемения руки и ноги, а главное — нет во рту этой мерзейшей тряпки… Кстати, ни глаз, ни рта он еще не открывал (только позволил себе, ощупью достав платок из кармана, высморкаться), — наслаждался новообретенной свободой вслепую и молча; зато с неизъяснимым блаженством чувствовал всей спиной каждую вмятину родного дивана. Лишь запах вокруг витал какой-то другой, незнакомый, не тот, что всегда исходил от кожаных переплетов книг, от носильных вещей, от печурки, но и не тот отвратительный перегар, которым он принужден был дышать весь сегодняшний день, находясь в плену у Силача и Сенатора. Вокруг веяло чем-то сладким, не то пастилой, не то помадой, не то духами, словом, чем-то, от чего он давно отвык.

Веточка открыл глаза — и увидел себя совсем в ином мире. Без письменного стола, за которым он иногда сидел и кое-что для себя записывал (например: «На улице стреляли. В кого и кто — неизвестно». Или: «Жестяник Прокоп хороший человек. Я рад, что мне довелось с ним познакомиться»); без книжных шкафов (которых в данный момент оставалось два, — третий давно был загнан); без буржуйки (вместо нее на почетном месте стояла и испускала благодетельное тепло керосинка «Грец № 1»); и наконец, стена рядом с ложем, в отличие от аскетических голых стен Веточкиного кабинета, увешана и оклеена фотографиями и цветными картинками. Фотографии, при ближайшем рассматривании, оказались портретами Веры Холодной, Мозжухина и других кумиров кинематографа, а картинки — цветными обложками журналов «Солнце России» и «Пробуждение». (Веточка смутно припомнил, что кто-то выпросил у него эти обложки, но кто?) Главное же, что лежал он вовсе не на диване, а на довольно широкой никелированной кровати, поверх розового, с цветочками, одеяла, а возле кровати (он не без труда повернул голову), на стуле с прямой резной спинкой, показавшемся Веточке очень знакомым по прежней жизни, сидела, скромненько сложив на коленях руки и участливо на него смотря… Кармен, иначе Дуся.

— Господи! — воскликнула она, заметив, что он открыл глаза. — Значит, выжили! А то уж Аниска побежала за батюшкой…

— За…чем, — пролепетал Веточка. — Я… не… верующий…

— Да вы себя не тревожьте, — еще участливее проговорила Дуся (конечно, это она и просила у него прошлой зимой картинки «покрасиве́е») и, выпростав из фланелевого капота, положила ему на лоб целительную, пахнущую мылом и табаком руку. — Господин Батюшков… славный, смешной такой… мы его «батюшкой» прозвали… он вам поможет, он средство знает. В прошлом месяце я не то угорела, не то опоили… так он меня враз в чувство вернул. Ужас какой образованный, а сочувствует людям, не гордец…

Твердо выговорив все это, она вдруг застеснялась.

— Уж вы извиняйте… не дотащили мы вас до вашего кабинету: все же тяжеловаты… Моя-то горница, прежняя столовая ваша, рядом с кухней — ко мне и сложили. Господин Батюшков сейчас будут, Аниска за ним побежала… — Она пригнулась поближе. — Как вам сейчас — не томно?

— Н-нет… ничего, — с облегчением отвечал Веточка, все еще осматриваясь кругом, насколько позволяла одеревеневшая шея и скудное освещение. Впрочем, лампа была посильнее Веточкиной: величественная, в виде древнегреческой амфоры, она стояла когда-то в гостиной на угловом столике, и уже давно, чуть ли не с начала века, была приспособлена для электричества, а вот нынче опять вернулась к заправке керосинцем; интересно, откуда Дуся его достает? Не иначе, похаживает к ней сам керосиновый Нобель в василеостровском масштабе…

Когда Веточка вдоволь изучил все то новое, незнакомое или переиначенное, что отличало теперь эту памятную с детства столовую, где семья их приятно-неторопливо обедала и еще приятнее и неспешнее ужинала с гостями, с удовольствием обсуждая, точнее — осуждая, государственную политику (например, он до сих пор помнит казавшуюся ему необыкновенно остроумной и дерзкой эпиграмму на председателя Совета министров Горемыкина: «Горе мыкали мы прежде — горе мычем и теперь»), он остановил внимательный взгляд на Дусе, на ее склоненном к нему простоватом, широкоскулом, но, ей-богу же, симпатичном лице. Ему вдруг подумалось: а что, если она похожа на вторую жену Рембрандта, нет, не на ту изнеженную, прелестно-лукавую Саскию, в шелках, бриллиантах, а на грубоватую, энергичную Гейндрике, не унывающую при любых житейских невзгодах, вплоть до вынужденных затяжных голодовок? Почему-то приблизил же он к себе эту простую служанку, — наверное, по контрасту, который так часто питает новое чувство… Жаль, что великий мастер не запечатлел Гейндрике в своих поздних шедеврах, как многажды запечатлел прежде Саскию! Эта искрой мелькнувшая мысль, это неожиданное сопоставление обрадовало Веточку уже тем, что  х у д о ж е с т в е н н о е, иначе говоря, д у х о в н о е  в нем вдруг проснулось и победило… победило все, что сегодня он испытал, в том числе и физические унижения…

Тут Веточка заметил, что небольшие зеленоватые глаза Дуси-Гейндрике сверкают непреодолимым любопытством. Сочувственно, заговорщически, интимно-товарищески, Дуся заговорила:

— Интересно, з а  ч т о  они вас так? Не поделили чего? — И решившись спросить, решилась и упрекнуть: — Не пара они вам, Алексей Григорьевич. Я ведь их хорошо знаю. Босяки, охальники! Силач на рынке ко мне подкатывался, так я его (в голосе ее прозвенел металл) — как пошлю!! Нужны мне такие!.. — И добавила опять строго-ласково: — Зачем вы-то их до себя допустили?

Последовала продолжительная пауза. Веточка мучительно думал — что ей ответить.

— Потом… объясню, — проговорил он и как бы по слабости снова опустил веки.

— Отдыхайте, Алексей Григорьевич, отдыхайте! — заторопилась Дуся. — Вам и полегче станет… Экие звери!.. Золота, что ли, добивались?

— Золота у меня нет, — прошептал Веточка. Он с трудом поднес ко лбу руку. — Все здесь… Только путается…

— Спите, спите! — испуганно перекрестила его женщина. — Господь с вами! Это на пользу…

И Веточка послушно заснул.

Он проснулся на сей раз действительно в своем кабинете, подлинно на своем диване, не чувствуя боли, не испытывая ни тяжести в голове, ни тягости в сердце, словно бы ровно ничего с ним не случилось. Женщины возле него тоже не было: вместо нее в кресле, не на стуле, а именно в кресле, том самом, в котором вчера над бездной качался Веточка, сегодня (да, сегодня, ибо за окном не синел вечер, а белело утро, — значит, с тех пор миновала, по крайней мере, целая ночь) сидел бывший преподаватель военно-инженерного училища, бывший полковник Константин Игнатьевич Батюшков, сутулый, подслеповатый, совсем не воинского вида человек. Почему Дуся и Аниска считали его сведущим в медицине, неизвестно, заходил ли он вчера проведать больного, Веточка тоже не знал, да по правде сказать, и не интересовался: важно, что он сейчас здесь.

Уютно расположившись в кресле, Батюшков мирно сыпал морковный чаек в стоящий на железной печурке чайник. Почаевничают они сейчас с Веточкой, посидят, потолкуют, — расскажет ему Веточка, если захочет, обо всем, что вчера приключилось, — и отмякнет, отпарится душа недавнего пленника, невинной жертвы.

Только совсем ли невинной? И стоит ли рассказывать  о б о  в с е м? Вдруг полковник обидится: как же так, без его разрешения Веточка намечал его для эксперимента? А если этот насильственный опыт ничуть не лучше того, какому подвергли Сенатор и Силач самого Веточку? Если вообще не может, не должен подвергать человек человека, люди людей… Но тут Веточка ощутил такое смятение, такой тревожный звонок внутри, что сразу себя оборвал: нет-нет, не сейчас! Каким-то чудом он понял, что эта внезапная полудогадка потребует еще многих и долгих мыслительных дней для своей расшифровки… только тогда, может быть… только тогда… Все! Выключился!

— Добрый день, Константин Игнатьевич! — как можно радушнее приветствовал Веточка своего не частого гостя, испытывая некоторую неловкость оттого, что вот он лежит, а гость хлопочет по хозяйству.