Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 63)
Все внутри Веточки оборвалось: «Садисты! Пытать будут!» Но просочилась и капелька оптимизма: «Хорошо, что не успел дать инструменты!..»
Затем был долгий антракт, — гости пили и ели. Все, что было в дому спиртного и съестного, подчистили до последней капли и крошки.
— То не ветер ветку клонит, — чувствительно выводил Сенатор, поглядывая сузившимися глазками на Веточку. Тот слушал с застывшим взглядом, с вывернутыми назад затекшими руками, с заткнутым кляпом ртом. Что говорить, все сделано было мастерски, как в лучших разбойничьих шайках.
выпевал Сенатор,
Эта правдивая песня, как нельзя более отвечающая внутреннему (и внешнему) состоянию Веточки, закончилась похоронным куплетом, дважды повторенным обоими собутыльниками (у Силача оказался приятный баритон):
Затем гости отдыхали, улегшись рядком на диване: храп стоял страшный, неистовый, апокалипсический. После сна растопили печку, разожгли ее докрасна. Были минуты, когда Веточка не сомневался, что его собираются пытать огнем и железом. Нет, пытки, как в самом изысканном, нематериальном аду, были избраны психологические: когда сожгли все запасенные в комнате дрова, в ход пошли не стулья, не кресла, а книги. Книги, любимые Веточкой. Сенатор выбрал их безошибочно: не какого-нибудь там Боборыкина, даже не Куприна с Леонидом Андреевым, а Достоевского и Константина Леонтьева, монографию Врубеля, годовые комплекты журналов «Аполлон» и «Золотое Руно»… О, Сенатор знал в этом толк! Из философов он выбрал не трудно усвояемых и устарелых Фихте и Шеллинга в немецких изданиях, а Ницше и Штирнера в русском художественном переводе, зорко приметив в этих книжках многочисленные закладки. Книг в шкафу оставалось еще немало, но в печь пошли семейные фотографии, письма, — Сенатор опять же знал, куда вонзить жало…
Как ни мучительны были душевные переживания Веточки при виде горящих в буржуйке любимых книг и семейных реликвий, он все же испытывал облегчение: кажется, физических пыток не будет. Пускай все сожгут, лишь бы самого не жгли и не били. Пошуруют и уйдут — надоест возиться. Как ни тяжело на душе, но телу, надо признать, было бы хуже…
Только Веточка успел так подумать, как наступил новый этап, — он совпал с наступлением сумерек. Сенатор аккуратно зажег маленькую пятилинейную лампочку (в целях экономии дефицитного керосина Веточка не употреблял более мощных ламп), еще раз внимательно осмотрел и обшарил все шкафы, ящики и углы кабинета и наконец откуда-то вытащил (Веточка сам не помнил, где это у него завалялось) сверток электрического шнура. Скорей всего шнур остался непроданным потому, что наивные деревенские покупатели не подозревали, что для электрической люстры, бра, плафонов и прочего необходимы еще и провода, кроме электростанции.
— Так. Утаить задумал, — беззлобно сказал Сенатор. — А говорил, кроме шнура от халата ничего нет.
Поскольку с намокшим от слюны кляпом во рту Веточка не мог ни ответить, ни объяснить, он молча ждал, что последует дальше, зачем Сенатору веревки или заменяющий их электрический шнур.
Увы, через несколько минут это приобрело резкую ясность. Вновь призван был к деятельности Силач, он же Магомет-Хан, он же Миша Хряпков. Он почтительно выслушал приказ командира, тайно отданный ему прямо в ухо, мятое, как вареный пельмень, типично борцовское ухо, которое противник трет и крутит в жестокой схватке, — и сразу взялся за дело. Быстро примотал Веточку электрическим шнуром в дополнение к шнуру от халата и, не успел Веточка опомниться, схватил его вместе с креслом, вернее, кресло вместе с ним, и понес. Куда? Это также немедля выяснилось. Дверь кабинета открыл самолично Сенатор, и все трое прошествовали — если считать самостоятельно шествующей человеческой единицей привязанного к креслу Веточку — по коридору, в кухню и далее. Куда ж далее-то? А на то самое место, которое отводил Веточка для самого главного действа — на лестницу.
Никто не попался навстречу ни в коридоре, ни в кухне, не выглянул из бывшей столовой, из бывшей спальни, из каморки при кухне, — ах, как страстно желал этого Веточка! Квартира словно вымерла…
Когда дверь на лестницу бесшумно открылась и бесшумно закрылась и вся троица оказалась на площадке, в мозгу Веточки черной молнией просверкали две страшные догадки: 1. Его сбросят в пролет. 2. Кубарем скатят по лестнице. Скорее первое: меньше шума — шмякнется один раз и все, — а катить по лестнице — еще встретится кто-нибудь по пути или выйдет на стукотню из любой квартиры. Что страшнее? Падать со второго этажа сравнительно невысоко, но шею можно сломать легко, не говоря уж о том, что башку расшибешь наверняка. Руки-ноги имеют шанс уцелеть: привязаны к креслу. Все-таки катиться по лестнице, пожалуй, не столь опасно, хотя шею тоже можно свернуть в два счета. Итак…
А вышло ни то, ни другое. Прежде всего, палачам показалась недостаточной высота бельэтажа. Они двинулись выше, на третий, затем на четвертый, затем на пятый этаж… У Веточки даже закралась надежда: упрячут на чердак! Кто-нибудь туда забредет — и Веточка спасен! А то он и сам постепенно освободится от кляпа и от веревок…
И опять он ошибся. На последней площадке убийцы остановились, молча переглянулись, и Силач одним атлетическим взмахом перекинул Веточку с его креслом за перила… Нет, Веточка не полетел в пропасть: в последний момент Силач с цирковой ловкостью прикрепил шнур к перилам, и Веточка закачался над пятиэтажной бездной. Боже мой, боже мой, что с ним творят эти люди! И что еще его ждет?!
— Славненько тебе, сука? — спросил Сенатор и сделал паузу, будто Веточка имел возможность ответить. Подождав несколько секунд, Сенатор ответил сам: — Еще бы! Могли повесить за шею, а не с таким комфортом. — Он с любопытством смотрел в напряженное лицо Веточки, потного, несмотря на мороз, задыхающегося от натуги, от страха, от кляпа. — А теперь поиграем. — Он повелительно обернулся к Хряпкову: — Михаил, тащи из кабинета клещи или кусачки. Квартира не заперта.
Силач кинулся выполнять приказание, а Сенатор опять повернулся к Веточке:
— Для чего кусачки? Удовлетворю твою любознательность. Будет так, значит. Перекусим один проводок… Держишься, Веточка? Держись, держись. Перекусим другой… Держишься? Странно. Буквально на честном слове. Да ты у нас чудотворец… Раньше большевиков в коммунистическом раю будешь. Ну, каково тебе мыслится?
Он говорил это, пока Силач бегал за инструментом. Картина, возникшая в воображении Веточки под воздействием этих слов (а на это они и рассчитаны), была столь отчетлива, что если бы он мог стучать зубами, этот стук разносился бы окрест, как цокот копыт. Но Веточка в своем положении мог лишь одно: закрывать глаза и вновь открывать их, с немой мольбой глядя на гимназического товарища. Неужели, же не смягчится его окаменевшее сердце? И за что, за что?! Пожалуй, как ни боялся Веточка смерти и как ни велики были его физические страдания (нестерпимо болит и немеет все тело), — пожалуй, душа болела сейчас еще сильнее. Он чувствовал, что беззвучный вой разрывает ему мозг и душу. Как может человек так жестоко мстить другому человеку только за то, что тот не превратился в скота?.. Пусть неумны, согласен, пусть вздорны его проекты, но думать же человеку свойственно, свойство это от него не отнимешь!.. Теперь уже ясно, что Сенатор рассвирепел не оттого, что ему противны Веточкины идеи, — его рассердило само желание в нынешних обстоятельствах жить интеллектуальной жизнью…
Через минуту, две, много через десять, этой жизни, вообще всякой жизни Веточки придет конец. Он не может, даже если бы хотел, выпросить для себя прощение, покаяться, обещать никогда больше… Что никогда? Ну, а все-таки, если бы?.. Если вытащили бы этот ужасный кляп, раздирающий ему рот, отравляющий его своей тошнотворной вонью?.. Раз — и нет во рту кляпа! Согласился бы он тогда вымолить себе прощение и клятвенно обещать?..
Он не додумал, мысленно не договорил — что́ он должен был обещать, — впрочем, это и без того ясно: речь пошла бы о полной капитуляции — отныне никаких идей, никаких мыслей!.. Но тут раздался какой-то шум, крики: кричали где-то внизу, двумя-тремя этажами ниже, скорей всего на площадке перед Веточкиной квартирой. Скосив через силу взгляд, Веточка увидел, как бесстрастное лицо Сенатора, обернувшегося на шум, исказилось досадой. Значит, что-то заслуживало внимания, даже более чем внимания? Истерзанное сердце Веточки, подстегнутое надеждой, забилось сильнее. Усилился и шум, донеслись визгливые выкрики:
— Бандит!.. Ишь, ворюга, куда забрался!.. А ты узнаёшь этого прощелыгу?.. Мазурик!.. Духу твоего чтоб!..
Дальше следовала нецензурная брань (в те годы еще не частая в женских устах и потому особенно устрашающая), послышался топот ног вниз по лестнице: очевидно, это бежал с поля брани Силач, он же знаменитый Магомет-Хан, он же бесстрашный русский богатырь Михаил Хряпков…
Что случилось? Почему он не бросился сюда, где его ждет соратник? Вдвоем они могут противостоять по меньшей мере десятку голодающих петроградцев, а тут всего-то две языкастые бабы. Веточка теперь явственно разбирал голоса своих квартирных соседок — Кармен и дворничихи. Голоса не утихли, не удалились, торжествуя победу над бежавшим чемпионом, — наоборот, приблизились: женщины, возбужденно переговариваясь, поднимались по лестнице. Веточка их не видел, он не мог повернуть головы, — да и к этому часу успело основательно стемнеть, короткий зимний денек кончался.