Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 132)

«Поезд останавливается чуть поодаль, не очень-то вписываясь в кадр, как бы невзначай. Должно возникнуть ощущение, что мы лишь подсмотрели и зафиксировали его приход. По этому принципу снимаются все последующие сцены, весь фильм».

Собственно, этот принцип сейчас исповедуют многие молодые кинематографисты: отсюда увлечение «скрытой камерой», хроникальными съемками, участием в фильме непрофессиональных актеров. В данной картине бо́льшую часть этого трудно осуществить, поскольку показывается далекое прошлое, — тут не вставишь в кадр сегодняшнюю случайную уличную сценку, спешащих на работу людей, вход в метро или что-нибудь в этом роде. Перед нами 1919 год со всем, что было и могло быть только тогда: патетика и чудовищно тяжкие и кровавые будни, когда выстирать и продезинфицировать белье раненых бойцов было уже трудно разрешимой проблемой.

Так вот патетики в этом фильме  о т д е л ь н о — нет, она вырастает из всего остального, сугубо непатетичного. Сознательно выбран самый трудный путь, через тернии к звездам, как говорили древние римляне. Ибо при всей приземленности показанного на экране, при всей неромантичности избранной манеры, картина получилась героичной и поэтичной, и в этом ее главная победа.

Возвращаюсь опять к Тане Тёткиной. Таня не только героиня картины, — она ее духовный, объединяющий центр. Самым своим существованием и поведением в этом поезде, в этих фронтовых и тыловых буднях, индивидуальными особенностями своей натуры Таня оказывает влияние на людей. Даже белогвардеец задумался: кто же все-таки прав — он или она, твердо верящая, что скоро не станет на свете «мучителей» и «всем будет хорошо».

И это она вселяет в нас мысль, — пожалуй, скорее чувство: сколько же было в нашем народе талантливых, одержимых людей, которых пробудила к действию, к творчеству революция, — и сколько из них не успело из-за двух страшных войн свершить то, что позволял им талант… Это чувство сопровождает нас всю картину, — может быть, потому где-то перед финалом нас особенно грустно волнует бравурный, мажорный, до боли знакомый марш, под который идет на фронт красноармейский отряд, увлекший за собой инвалида-комиссара. Отряд идет, а ты цепко всматриваешься в эти лица, словно хочешь увидеть кого-то еще и еще, на чьей судьбе снова сосредоточишься, как на судьбе Тани Тёткиной, Фокича, комиссара Евсюкова, санитарки Марии…

Очевидно, это всегда станет нас волновать, далекая ли гражданская это война или недавняя Отечественная, — сколько бы ни прошло лет, мы вечно будем в искусстве к этому возвращаться: уж очень много кровушки, своей и чужой, пролил наш народ — забыть это невозможно. Такое не забывается.

1968

РЕЦЕНЗИЯ С ПРЕДИСЛОВИЕМ

Я не критик, не литературовед и никогда прежде не включал в свои книги статьи этого рода, хотя, как и каждый профессиональный литератор, написал их на своем веку немало. Равно как и так называемых «внутренних рецензий», то есть отзывов на представленные в издательство или журнал рукописи моих товарищей. Иные из таких отзывов представляли собой подробный анализ того или иного романа, повести, пьесы, сборника очерков или статей. История рецензии, о которой сейчас пойдет речь, мне кажется, сама по себе представляет интерес: она касается весьма трудного периода в творческой жизни талантливейшего, всеми нами любимого писателя, когда его вдруг перестали издавать и печатать. Был даже снят со своего поста главный редактор журнала «Нева» за то, что опубликовал очерк Федора Абрамова «Вокруг да около» (ныне спокойно включаемый в собрания его сочинений). Впрочем, сам Абрамов в эти годы опалы и безденежья продолжал упорно трудиться над романом о Пряслиных, отлично зная, что редакционные трудности могут подстерегать и это его произведение.

Не знаю, читал ли кто до меня в редакции рукопись «Две зимы и три лета», — на меня она произвела сильное, и я бы сказал, чарующее впечатление, о чем я так и написал в издательство. Кстати, с автором я был лишь шапочно знаком, встречая его иногда в Доме творчества «Комарово». Более того, его характерный немигающий взгляд невольно меня настораживал: я никак не мог понять, почему так сурово и с подозрением он молча на меня смотрит. Но вот однажды, уже в Ленинграде, идя по каналу Грибоедова к Дому книги, я неожиданно встретил явно рванувшегося ко мне Федора Александровича и сразу понял, что он прочел мой отзыв.

— Никак не думал, что вы любите деревню! Никак не думал! — повторял он растроганно. — А теперь слушайте!..

И невзирая на пронизывающую нас сырость и холод (конец октября), он принялся читать вслух только что полученное им от Твардовского большое письмо. Твардовский хвалил роман и сообщал, что «Новый мир» обязательно его напечатает…

Пожалуй, я обрадовался этому письму не меньше Абрамова и, поздравив его, решил: когда роман будет опубликован, напечатать где-нибудь и свой отзыв, — действительно, часто ли бывают такие совпадения!

Увы, в Ленинграде из попытки моей ничего не вышло: инерция опального «Вокруг да около» все еще активно действовала. Но я тоже проявил редкое для себя упорство: взял да и послал свою статью в журнал «Москва», сопроводив ее кратким письмом: «Знаю, что зря посылаю: если роман редакции нравится, значит, в запасе вашего журнала уже имеется соответствующий отзыв; если не нравится — вывод ясен…» Через неделю я получил письмо от главного редактора, Михаила Николаевича Алексеева: «Вашу статью внимательно прочитали. Она нам понравилась и пойдет в одном из ближайших номеров… Спасибо, что не забываете наш журнал». (Я не печатался в этом журнале ровно десять лет!)

Вот эта статья в том виде, как она была опубликована в 1969 году в 6-м номере журнала «Москва».

Федор Абрамов. — «Две зимы и три лета», роман. — «Новый мир», 1968, № 1—2.

Этот роман имеет то счастливое свойство, отличающее далеко не всякое талантливое и правдивое произведение, что, перевернув его последнюю страницу, как-то с трудом себе представляешь: вчера еще этого не читал, а два-три года назад такого романа вообще не было! Говоря это, я не хочу причислить Федора Абрамова к сонму классиков: роман неровный, есть в нем страницы и слабые, и лишние. Тем не менее отчетливо видишь, что все написанное рвалось из сердца, автору кровно дорога судьба северной русской деревни, он не мог о ней не написать.

Но, разумеется, сердце сердцем, долг долгом, а художественная удача могла и не произойти. Для читателя произведение тогда по-настоящему состоялось, когда на его глазах происходит сотворение мира, когда герои начинают жить самостоятельной жизнью, которая словно бы уже и не в руках сочинившего их автора. Впрочем, Михаила Пряслина и его сестру Лизу можно считать не просто главными героями романа «Две зимы и три лета», но главными людьми, главными тружениками нашей деревни военных и послевоенных лет. В их конкретности и в их обобщенности видится мне основная удача Абрамова.

Помните, говорит нам автор, как часто наша молодежь, особенно молодежь мужского пола, старалась покинуть деревню или хотя бы найти и в родных местах дело полегче, повыгоднее, чем землепашество. Михаил же, напротив, только в деревне, только на крестьянской работе чувствует себя человеком. Да, Михаил написан именно так программно, — и все же он самый живой в этом живом романе.

Я назвал Михаила и Лизу главными героями произведения Абрамова, хотя в романе немало и других, четко очерченных, уверенно вылепленных, сочно написанных персонажей. Это прежде всего антипод Михаила — Егорша Ставров, первый парень не только на деревне, но всюду, где бы он ни был, чем бы ни занялся. Возможно, что он способнее и умнее Михаила, возможно, что просто хитрее, смекалистее, — во всяком случае, находчивость, предприимчивость, самонадеянность органичны для этой одаренной натуры, это все выражения своеобразного динамизма подобного деятельного характера. У Егорши несомненно есть обаяние, недаром с его неприятными свойствами, — а их у него тоже немало, — долго мирится Михаил, натура нравственная и глубокая. И лишь неожиданное сватовство дружка к любимой сестре приводит Михаила в ярость, затем и в отчаяние.

Финал романа Ф. Абрамова — свадьба Лизы и Егорши — пример того, как герои романа обретают независимость от добрых желаний автора. Ни Михаил, ни автор, ни мы, читатели, казалось, не можем сочувствовать этому браку: Лиза — и Егорша! Противоестественно, даже страшно, ибо мы успели искренне полюбить Лизку и возненавидеть Егоршу. Мы уверены, что Лиза не будет счастлива, она и сама побаивается сделанного ею шага, но — шаг сделан, а любовь ли это, готовая за себя бороться и, может быть, победить (ведь Лиза тоже сильная и деятельная натура, несмотря на свою юность и внешнюю хрупкость), или пагубное увлечение — покажет будущее.

Правда, замужество ее обусловлено многими обстоятельствами; среди которых далеко не на последнем месте материальные трудности послевоенной деревни, необходимость спасать многодетную семью, великодушный, хотя и хвастливый поступок Егорши, продавшего мотоцикл, чтобы Пряслины могли купить корову. Все это остро и больно сознает Михаил, да, вероятно, и Лиза. В том, как показана эта сумятица сложных, противоречивых побуждений и чувств, — жизненная и художественная сила финальных эпизодов романа.