Леонид Попов – Манящий рассвет (страница 10)

К осени знали о способе сотни, а ещё через год близ фарватера стали скапливаться стаи лодок, их называли базарами. Кто ловил, а кто нет. Мы чаще всего ловили ниже села Рыбное. Там я как-то насчитал девяносто лодок. Лучше всех ловил мужик в широкополой шляпе. Папа вздыхал: «Опять «сомбреро» тащит!» Я проследил за ним в бинокль и понял: он привязывает к кормушке пучок укропа! Конечно, учли и этот фокус. Мне нравилось ловить на шайбу. В сильную жару плавал вокруг лодки. Вольница, простор, сидишь высоко на кабине, мимо с устрашающей близостью плывут суда, каждое можно рассмотреть, звякнет колокольчик – опрометью к снастям. Но ещё через год шайбу запретили, штрафовали. Ловили всё равно, но это уже не поэзия, пугались друг друга, озирались, прятали рыбу.

Папа летом был начальником лагеря на берегу Иргиза. Тут отдыхали ученицы педучилища и их преподаватели. Я решил использовать эту ситуацию. Подговорил друга Вову Куликова вдвоём пожить на берегу Иргиза. Подальше от лагеря на другой обрывистой стороне. В нашем распоряжении был лагерный «фофан». Это ладно скроенная шлюпка небольших размеров. Ходила под веслами стрелой. Раскинули на обрыве палатку, ступени сделали в обрыве. И прожили пятнадцать дней. Где только не ловили, на шайбу, удочкой, перемётами. За палаткой начинался мощный ежевичник, спелые крупные ягоды. Чай с ягодами и листьями не переводился. На кольях висели связки сушеной рыбы. Попадались нам лещи, сорога20, судаки и даже сомики. Не хватало лишь хлеба. Нас снабжали сухарями знакомые рыболовы Лифановы. Их было три брата, жили в лагере семьями неподалёку. Иногда папа привозил свеженького хлебца. От солнца и купания почернели.

Наконец Вова запросился домой, и мы свернули лагерь. Я брал моторку у папы и стоял посередине Ириза. Спускал сразу четыре шайбы. Ловились подлещики и сомята. Буквально не успевал вытаскивать. Такую ловлю мы называли «доить» рыбу. Когда одолевала жара, я нырял с лодки и плыл к крутому обрыву, взбирался на него и с высоты слушал перезвон колокольчиков. С этим местом связан трагичный случай. Забегу немного вперед: когда я сдавал в институт документы, их мне оформляла вежливая, внимательная женщина – секретарь, по фамилии Говелько. Я знал, что муж ее, художник, был заядлым охотником, держал породистых, дорогих собак. И вот после удачной рыбалки я с велосипедом сажусь на паром. Парому давно пора отваливать от Тупилкиных Хуторов, а он стоит. Вскоре смотрим, с телеги грузят на паром утопленницу!! Положили на носу парома, а лицо не прикрыли. Узнал ту самую бедную секретаршу. Следом с растрепанными волосами идёт художник, и на руках у него красивая, раздавленная машиной охотничья собака. Столько горя сразу!

В описании школьных лет хочется замолвить слово о любимой бабушке Валерии Константиновне, но это трудно. Тут я буду выглядеть неприглядно. Бабушка в прошлом педагог, обладала разносторонними знаниями. Читала книги на нескольких языках. С ней советовалась не только наша семья, но и другие люди, она была очень мудра. Много труда и терпения вложила она в неусидчивого внука. А он только умом восьмиклассника понял, с каким человеком жил рядом. Открой я вовремя глаза и уши, и образование было бы несравнимо выше школьного. Она была больна и слаба, а я упрям и видимо глуп, было слишком много соблазнов: роща, сад, Волга с рыбалкой, товарищи, хорошие и плохие. Вот тут-то и были у нас с бабушкой разногласия. Учу уроки, а друзья отвлекают. В окно начинаю смотреть на выкрутасы того же Артемова, будто дурь нападает. Бабушка вместо окриков просто клала карандаш и уходила в свою комнату. Для меня это будто ведро холодной воды. Тут же начинал мучиться от угрызений совести. Принимался писать обещания. У меня случайно сохранилось одно такое из младших классов: «Милая бабуся!!! Да живёт твоя слава 1000 лет. Торжественно обещаю: не смотреть в окно, не рисовать рожи при решении задач. Выучить два незаданных стихотворения». Запоминал стихи я легко и к вечеру, выучив уроки и стихи, подсовывал под дверь разрисованное обещание. Она выходила, проверяла, что я запомнил. Уже на другой день гоняла меня по задачам и примерам. С пятого класса мы с ней разговаривали по-немецки, пели немецкие песни. Она знала с детства их множество. В школе я стал получать одни пятёрки по разговорному немецкому. Я отлично понимал, что учитель говорил. Однако потом мне это показалось ненужным – и что в результате?

Как-то вижу, бабушка решает в своей тетрадке все задания подряд из учебника по алгебре за седьмой класс. Ну, думаю, посмотрю, куда она тетрадку прячет. Нашел, заглянул, ничего не пойму: системы с тремя неизвестными она решала арифметическим способом: части, дроби. Говорит, алгебра учит всё делать по правилам, а решение рассуждением – развивает мозги.

Подруги у бабушки были все интересными людьми. С Анной Ивановной я переписывался много позже смерти бабушки и даже ездил к ней в Волгоград в гости. Смерть бабушки случилась февральской ночью, когда учился я в восьмом классе. Во мне всё оборвалось. Потерять самого дорогого и любимого человека, друга! Не помня, что делаю, схватил одежонку и помчался к любимой Волге. Сидя на льдине, дал волю слезам. Свистит метель. Папа, думая, что я решил топиться, побежал, оказывается, за мной. Вместе, обнявшись, мы возвращались навстречу новой жизни без бабушки. Я сразу повзрослел, стал серьезней и с учёбой я не хромал.

Летом стал настоящим грибником. Всё пошло от близкого знакомства с хозяином нашего прежнего дома на Комсомольской улице. Как может мальчишка познакомиться с полковником? Он уважал моего папу, мы возили его на лодке в Кривиль и пережили одну баснословную удачу. Попали на жор щуки. Удача сближает людей. Старый и малый неплохая компания. Мудрость жизни и человек, который внимает ей. Шустрость и степенность. Владимир Васильевич родом был из грибной Ивановской области, а служил на Курильских островах. Подарил он мне грибной нож с красной ручкой. Ходили с ним по лесам много, смело и далеко. Шли в лесу на расстоянии несильного посвиста и редко сходились, он этого не любил. Задавал направление, конечно, он. Многому от него научился и теперь в лесах чувствовал себя уверенно и лес любил. Удалось мне взглянуть на бывший наш дом свежим глазом. Он мне показался убогим. Тесные, низкие комнаты, зато сад стал могуч. Деревья ломятся от фруктов…

Мама надо мной посмеивалась: к парням в окошки девки стучат, а к тебе старушки. Соседские старухи – грибницы, действительно, охотно ходили со мной по грибы. И в туман, и дождь я исправно выводил их из леса, переносил их корзины через овраги, тащил просто так, когда устанут. Сила играла во мне, веса корзин не чуял. Как раз в те времена начали рыть и отсыпать грунт для автотрассы Сызрань – Саратов. А мы перелазили через горы развороченного грунта и гадали: что здесь строят? Мы ходили за груздями много дальше. Среди грибниц была замечательная бабушка Анна Сергеевна, она часто зимой навещала нашу семью, дружна была с моей бабушкой, неизменно дарила удивительно вкусные яблоки. Они лежали у неё в сене на чердаке, были мороженые, коричневые, но только зубы вонзишь, как сладкого сока полный рот. Что за сорт, она и сама не знала, но очень вкусные! У неё был большой сад, муж её Сергей Матвеевич, наверное, свихнулся на охране этого сада. Приходишь к ним летом. Калитка звяк, глядь, из форточки на тебя оружейное дуло наводят, спрашивают: «Кто там?»

Где-то в шестом классе я уломал папу сходить на зимнюю рыбалку. Навязали поплавочные удочки, замесили тесто, взяли соседскую пешню. Рюкзак привязали к детским санкам, чуть свет вышли. Всё в новинку. Заснеженная Волга. Торчащие льдины – торосы и среди них вьется широченная тракторная дорога, устланная клочками сена. На той стороне видны огоньки, а когда приблизишься, слышен далекий рокот дизеля. Там, в глубине залива Заманиха, зимует весь флот порта Вольск. Ближе чернеет десяток рыболовов. Имя им «сорожатники». Вправо далеко в Иргизе видно шесть «ширманятников»: палаток еще не применяли, и они на ветре и морозе торчали неподвижно. У каждого с правого валенка свешивалась тряпочка – вытирать руки от рыбной слизи. Большая дорога сворачивала в залив Изумор и там, сколько видит глаз, никого не было.

Мы примкнули к группе «сорожатников», выбили лунки, подкинули в них жеваный хлеб и началось великое сидение, папа на санках, а я на коленях. Клёва нет. Я не выдержал, обежал соседей – не согрелся и отправился «изучать местность», а попросту – греться. По брюхо в снегу пересек лесистую гриву и очутился в Изуморе. От меня уже пышет жаром. Приметил крошечную черную точку и бегом припустил туда. Увидел представителя третьей рыбацкой профессии: «щукаря». Среди прутиков с красными тряпками сидел «сизый нос». Говорит: «Взял вчера двух щук, сегодня без клёва». Вернулся. Моя лунка замерзла. Начал её вырубать – срубил леску от удочки. Смотрим теперь вдвоем на один поплавок. Ждать, как его качнет рыба, показалось очень заманчивым. Поймали шесть сорожек. В другие дни счёт был двадцать, потом сорок сорожек. Затравка к зимней рыбалке состоялась.

Через год произошел качественный скачок в зимней рыбалке. Стоит про это написать. В марте сорок рыболовов сосредоточились в одном месте Заманихи. Речники в этом году обнесли весь затон колючей проволокой, но рыбаки народ наглый. Повалили проволоку и ловили внутри. Кто-то метко назвал это место «Бухенвальдом». Ловилась к весне густера, сорога, окунь. При везении наловить можно было до трёх килограммов. И вот приходит среди дня человек в унтах и летной куртке. Сел в середину. Опускает снасть, поднимает – крупная сорога. Накидал кучу рыбы – семь-восемь килограммов – и ушёл домой! Это потрясло всех до глубины души. Разузнали – это летчики из Москвы привозят мотылей21! Следом на всех близлежащих озерах застучали пешни, но мотыля нашли только в Орловском озере. Сюда в глубоком снегу проложили тропу жаждущие весёлой рыбалки. Папа оперативно заказал изготовить черпак Лёньке Суслику. Наитием рыбака он изготовил черпак оптимальной формы. Лучшего на водоеме не было. Он и сейчас для памяти хранится на нашем чердаке. С рассветом были вдвоем на озере. Почти до обеда рубили в метровом льду длинную прорубь. Наконец, произведены последние удары и вода ринулась с шумом в прорубь, шест готов и вот огромный кусок голубоватого донного грунта поднят черпаком на дымящую от мороза поверхность. Встряхивание шеста размывает этот грунт, видим кучу ракушек на дне черпака, а на поверхности воды заветные красные колечки, сразу двести штук!