Леонид Могилев – Век Зверева (страница 8)

— Вроде бы все на месте. Штемпель и фотография. Так что про Юрку-то нужно? Он здесь в пацанах жил. А в ментовое свое время в другой квартире. В служебной.

— А мне вот детство его и интересно. Что-нибудь помните?

— А як же! Пивком не угостите?

— Какое пьем?

— Троечку. А может на «Афанасия» потянем?

— Я человек не богатый, но ради такого случая девяточку светлого поставлю.

— Правда, что ли? Серега, сбегай.

Я даю пятьдесят тысяч Сереге. Он бежит.

— Он все детство в футбол проиграл.

— Где, на стадионе?

— Зачем на стадионе? Здесь.

— Детство, это до скольки лет?

— Это включая отрочество, юность и часть зрелости.

— Не понял.

— Серега, открывай.

Серега открывает.

— Фильм смотрел, корреспондент? «Футбол нашего детства» называется.

— Приходилось.

— Тогда включай свою машинку. Я говорить долго буду. Газету-то потом пришлешь?

— А як же!

— Ну и ладно. Слушай.

Я вдавливаю клавиши на диктофоне.

— Будьте добры, представьтесь.

— Звать меня Йонас Николаевич Николаев. У мамаши, видимо, были нежные отношения с кем-то из литовцев. Поскольку больше никакого отношения к стране лесных братьев не имею. А футбол здесь был такой…

Футбол нашего детства

— …Он показал вправо, но ушел влево. Он бы мог сделать меня чисто, но я поймал-таки его и почти впечатал в стену. Проскальзывая, он проехался по шершавому бетону бедром и, конечно, сорвал кожу. Но я остался за его спиной, я, его персональный сторож, попытался схватить его за майку, но достал только кончиками пальцев, горячими и злыми. Теперь он был перед воротами, в двух метрах, а мяч все катился вперед, и Дионисий попался именно на этом. Решив, что ему не успеть, он дернулся, сделал шаг назад, и парень взял его на противоходе и носком толкнул мяч в дверь подъезда — ворота. В который раз мы попадались на этих штучках, сами не понимая как, а исправить теперь уже ничего было нельзя, потому что это был последний гол, десятый. Только что было девять, и Мартемьян отобрал мяч, убежал от троих и пододвинул его Звереву. А тот все сделал чисто. Они победили. Зверев лежал на спине. Асфальт был теплым и пыльным. Он так устал. А к нему бежали все, и Пехлеван прыгал на одной ноге с поднятой рукой, и походил на сумасшедшую цаплю. На завтра была назначена контрольная по химии, но Юрке уже было все равно. Ему уже было на нее наплевать. Они победили, и он встал на ноги. Бог мой! Когда это было.

— Вы так рассказываете, будто это было, ну, скажем, вчера…

— А это и было вчера. У нас есть вчера. Никакого сегодня. Как у эстонцев в языке. Нет будущего времени.

— Вы говорите про вчерашнее и про никакое сегодня. А будущее при чем?

— А будущее наше — газета «Завтра». Читали такую?

— А как же?

— Ну и что скажете?

— Ну, приличная, солидная газета.

— Вы правда так считаете?

— А вы что хотите от меня услышать?

— Дерьмо, а не газета…

— Да ради Бога. Мы-то о другом говорим.

— Да нет, все о том же. Ну ладно. Дальше было примерно следующее…

— А почему примерно?

— А я при этом не присутствовал. Наши колотушки тогда прекратились.

— Колотушки — это что? Футбол?

— Он самый. У меня появились, как это сегодня говорят, проблемы…

— Ну хорошо. А у Зверева?

— А со Зверевым было примерно так.

…«Вот ты, ты и ты. Идите сюда. Вы приняты. Остальные свободны. Желаю успеха в других начинаниях».

Осенний стадион был пуст. Только два десятка несчастных соискателей, уходящих в туннель, и они — три «звезды», принятых в «Авангард».

«В восемнадцать ноль-ноль в понедельник у вертушки. Форму получите сразу. Принесите справки и дневники. Ну вот и все. Видно, не зря мне жужжали про тебя, Юрий Иванович. Но толк будет, только если будет работа. Будет тебе и Лондон-город и спурт на Маракане. Две двойки в школе — и отчисляю. При этом окно в мир автоматически захлопывается. Ну, дерзайте, мальчики. Договорились?»

Он кивнул, должно быть. Двоек у него не было отродясь. Впрочем, как и троек. Но только форму «Авангарда» он никогда не надел.

— Получил все же двойки?

— Да нет. Все гораздо тоньше. Без него второй подъезд взял бы его компашку голыми руками.

— Что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

А потом так вышло, что футбол во дворе закончился сразу. Первый подъезд в полном составе ушел в ПТУ. Мартемьян засел за книги. Ведь это был уже восьмой класс, а толстый Йонас украл на пристани лодочный мотор, был пойман и мотал после свой первый срок. Толстый Йонас — это я.

— Шутите?

— Отнюдь.

— И сколько еще раз?

— Еще два. По глупости и недоразумению.

— Естественно.

— Ну вот. Из оставшихся во дворе первенство не складывалось. И даже изредка постукивать по капитальной стене Института усовершенствования учителей, что намертво замыкала двор, мы перестали. И он, «звезда» этого дворового футбола, ощущал такую пустоту, какую ощущают взрослые мужчины, когда от них уходят женщины, с которыми они прожили половину жизни. И хотя Юра лишился невинности прошлым летом, а про это приключение я знал доподлинно, так как после него проник в сады Эдема по тому же адресу, так вот Юра, понятно, не мог знать про взрослые игры, где сплошное добавочное время, а судьи…

Ни в какое ПТУ он не пошел, а учился себе потихоньку в нормальной средней школе, и это не составляло для него никакого труда. Но пустота, должно быть, оставалась, и когда он однажды увидел из окна, как малолетки, а смена поколений произошла сама собой, вдохновенно обводят друг друга на заасфальтированном пятачке, спустился во двор и вошел в игру. Играли трое на трое, а так как он был из другой возрастной лиги, то его команда состояла из двух человек: его самого и Ивана с третьего этажа. Впрочем, по традиции двора, Ивана почему-то называли Серапион, а сам он получил прозвище — Дядя. Мне потом все это рассказывали, когда я вышел из колонии, со всеми подробностями. В первом круге они неожиданно проиграли две игры, потом подравнялись и в середине сезона взяли первенство. Он и Серапион. Но никто в огромном, двенадцатиэтажном доме, где было почти триста квартир, ничего не заподозрил. Играет себе юноша в мячик и ладно. Были бы стекла целы. Но иногда их били. А потом начался новый сезон.

— У вас там что? Летопись, статистика? Голы, очки, секунды, кубки?

— Именно так. И в том сезоне Билль о правах делал всех. Впрочем его звали просто Виль, но он бесконечно и долго спорил и оттого стал Биллем о правах. А «о правах» всегда добавлялось со злорадной необходимостью. Так вот. У Билля была порядочная стартовая скорость, легкий непринужденный дриблинг и редкая игра головой. Уж этот мимо «Авангарда» не должен был пройти и не прошел. Надел заветную майку. Теперь колотит где-то во второй лиге. Билль тогда делал всех. И Зверева тоже. Не всегда конечно, а в большинстве случаев. Он выманивал на себя Серапиона, а тот летел, как мотылек на пламя газовой горелки, и проваливался, а Билль выдавал безукоризненный пас. Можно было даже не смотреть. Стой себе и вкатывай шарики. Я еще застал его. Только вышел на волю — и сразу домой. Посмотрел на футбол в родном логове. Только сам не играл уже. Мне там ногу пропороли заточкой. С тех пор и хромаю. И вот тогда Зверев стал думать. Он думал по ночам.

— А откуда вы это знаете?

— Я Юрку знаю. Как что не выходит, он сам не свой. Не спит, не ест, но потом такое придумает. Я когда по телеку посмотрел, что ему капец, заплакал. Честное слово. А вы мне потом газету пришлете?

— Конечно пришлю. Дальше-то что было?