Леонид Могилев – Век Зверева (страница 7)
— Да, — отвечал Птица, — ты угадал. Я играю на расческе. Но только на своей. Я брезглив. Но, как ни странно, испытываю сейчас желание сыграть на своей расческе что нибудь этакое. Правда, она у меня дома. И поэтому я пойду.
Окружающие переглянулись.
Он спустился вниз на лифте и наконец-то вышел на улицу. Домой. К себе. В мастерскую. Оплачено на полгода вперед. Ему было уже безразлично, какой сегодня день, тем более что он опять забыл это. Пошел мелкий, из другого времени года дождичек. Как великолепно было ему сейчас идти и думать о горячей ванне и чистой рубахе. Но тщетно…
— Эй! Малахольный! — крикнули с проезжей части.
Это прекрасная обладательница барабанщика окликала его из такси. А в машине конечно же сам барабанщик и Иван. И барабан размещался между ними. А хозяин барабана разминался, несмотря на тесноту салона, вертел между пальцами палочки, хотя в такой барабан палочками не бьют.
— Садись, дорогой. Нам по дороге…
Все было на месте. Ларек, дворик, парадное. А там наверху — мастерская.
Он пропустил всех в комнаты, а сам прошел в ванную и открыл вентили. Воды не было. Тогда он снял со шнура давно высохшую рубашку, переоделся, глубоко вздохнул и вышел к посетителям. Те хмыкали и осматривали Птицины художества. А посреди комнаты стоял барабан.
— Очень миленький натюрмортик, — сказала Прекрасная Дама.
— Вот этот пейзажик тоже ничего, — поддакнул лейтенант.
— Все дерьмо. Ты извини, маэстро, все дерьмо, — сказал барабанщик. — Давайте лучше полабаем.
Птица попросил у барабанщика сигаретку, раскрошил ее, отделил тонкую, почти берестяную бумажку, приложил к своему гребешку, приник губами к этому инструменту и заиграл. Томный и обольстительный блюз исторгнулся в мир, сорвалась с губ мелодия.
Птица припоминал мелодии и осмеливался их трактовать, а Дама кивала головой. Птица играл и играл, заходился в трелях и синкопах…
— Ну, хватит, — прервала наконец концерт она, — мы так до утра будем развлекаться.
— Ладно, — горько вздохнул барабанщик, — где Зверев?
Птица продолжал некоторое время играть по инерции, радуясь, что утомительное и нескладное ударное сопровождение не мешает ему более.
— Дай сюда, — отобрал у него расческу Иван, при этом поранив десну.
В мастерскую входили еще люди и еще.
— Где Зверев?
— Кто такой Зверев, Ваня?
— Ты Ваней назвался? Молодец… — захохотали вновь прибывшие. Их было пятеро. На столе уже красовался кейс, он открылся как бы сам собой, показав свое чрево с ампулами и шприцами.
— Ты хочешь сказать, что видел в то утро Зверева Юрия Ивановича, находящегося в международном розыске, в первый раз?
— Так точно.
— В армии служил?
— Я думаю, вы лучше меня знаете, где я служил, а где нет.
— Хорошо. Наверное, лучше. Как и то, что тебе еще придется послужить. У тебя дефицитная воинская специальность. Водитель боевой машины пехоты. Мог бы в армии стенгазеты ваять. Так нет же. Выучился.
— Это он по стечению обстоятельств. Был разжалован из художников за непотребно-интимные отношения с женой капитана Строева.
— Вяло текущие войны продолжаются по всему периметру страны. А водители БМП там ох как нужны. Ты просто очнешься утром в Буденновске. Там скоро будет опять жарко.
— Да не знаю я никакого Зверева, суки подлые. Мужик, который картину у меня купил, может быть, и Зверев. Может быть, и Юрий Иванович. Но я его видел в первый и в последний раз.
— И совершенно незнакомого человека выпускаешь через черный ход, даешь ему для прикрытия холстину…
— Картину.
— Ага. Значит, признаешь, что давал ему для маскировки картину?
— Он у меня ее купил.
— Очень удачный формат. Как раз по его росту. Потом была найдена возле мусорного контейнера в соседнем дворе.
— То есть как?
— А так, что дом твой под наружкой. Но на старуху бывает проруха. Ждали из одного подъезда и Зверева, а вышел из другого мужик, прикрытый картиной и в другой обуви. Он же и обувь переменил, выйдя с черного хода. А его родные кроссовки — вот они… Покажите. В них он был?
— Точно. Я еще удивился. Одет прилично, а кроссовки какие-то разбитые.
— Он их в мусорном баке нашел. Сумка была с ним?
— Сумка дерматиновая, черная.
— Вот в этой сумке и были его туфли. Настоящие. Провел наружку, как детей. А там и были дети, по большому счету. Но мы-то люди взрослые. Ты не сомневайся, дружок…
…Потом Птице сделали первый укол. Когда вращение миров приостановилось и огромное солнце другой галактики стало приближаться и жечь нестерпимо, ему захотелось говорить, а потом кричать, просить, чтобы не было так больно. И ему сделали еще один укол. Теперь он был благодарен всем, а более всего Голосу, который распорядился убрать боль…
Вот он, двор в Купчино, в котором прошло детство Юрия Ивановича Зверева. Многоэтажка не характерная. Институт усовершенствования учителей, пятиэтажное кирпичное здание сталинских времен вошло в ткань нового района, вросло в нее, замкнуло свободное пространство двора. Некоторая аномалия.
У меня удостоверение корреспондента газеты «Труд». Когда выбирали издание, решили, что нужно взять нейтральное, ни красное, ни белое, ни желтое. «Труд» подходил во всех отношениях. Естественно, у меня были только корочки, аккредитационная карточка, запечатанная в пластик. Хотя фамилия там стояла действующего журналиста. Разговоры предстояли на уровне «пивного ларька» и скамейки. Я добросовестно включал диктофон, записывал что-то в блокнот. Легенда: готовится материал о героическом Юрии Ивановиче, у которого горячее сердце было, холодная была голова и твердые руки. Этакий очерк. Неизвестное об известном. Жил герой среди нас, ловил преступников, как Бог дай каждому следователю или оперативному сотруднику. Посмертно представлен к правительственной награде. Цель моя — влезть в шкуру Зверева, смоделировать его действия во внештатных ситуациях, составить круг возможных знакомств и адресов в других городах, где он мог скрываться в данное время. Как бы я ни относился к общественно-политической ситуации в стране, запускать оперативно-тактические ракеты по дворцам культуры, расстреливать шоу-бизнес из крупного калибра — дело нехорошее.
Но, насколько я мог судить о Звереве по материалам дел, которые он вел когда-то, по характеристикам, по рассказам коллег, он вошел в работу по своему последнему делу в точно такой же системе нравственных координат, в которой находился сейчас я. Пошел на сговор с преступниками, так как начальство не могло ему разрешить такие ходы. Но ради успеха всего предприятия допускается и такое. Победителей не судят. Далее — свобода совести. В принципе и мотивация его понятна. Хозяин — фигура многомерная и двусмысленная.
Теперь Юрия Ивановича найдут и, поскольку он не числится в реестре живых, допросят по самой интимной категории. В принципе, все, что связано со Зверевым, понятно. Происшедшие события разложены по атомам и классифицированы. Зверев сам по себе уже не нужен. Нужен его канал на Бухтоярова.
Бухтоярова найти невозможно. Никакими оперативно-розыскными мероприятиями делу не помочь. Не тот уровень. Но Зверев уходил из своего последнего бункера вместе с Бухтояровым. Найдется Зверев — появляется шанс найти его друга и душеприказчика. На сегодняшний день Бухтояров — страшный сон самых больших чиновников. Но это за кадром. А я просто «прокачиваю» ситуацию с Юрием Ивановичем. И потому сейчас называюсь корреспондентом.
— Скажите, вы в этом доме давно живете, я человека одного ищу.
— Нет. Я поменялся недавно. Вон на скамеечке старожилы, пиво пьют.
На скамье под тополем сидят два мужика в майках-безрукавках, тапках и спортивных штанах. Жара.
— Здравствуйте!
— Привет. Ищете чего?
— Да вроде того. Говорят, вы тут с сотворения мира.
— Вроде того. Когда-то новоселами были. А интерес-то какой?
— Я из газеты к вам.
— Прямо к нам? Это задолженности по зарплатам? Социология?
— Это по вашему выдающемуся земляку. Зверева Юрия Ивановича помните?
— Юрку-то? Земля ему пухом. А что? Маски срывать будете?
— Нет. Справедливость восстанавливать.
— А это не одно и то же?
— Я думаю, мы с вами найдем общий язык.
— Так кому он понадобился-то?
— Я из газеты «Труд». У нас рубрика о героях пустынных горизонтов. В том числе и о милицейских.
— А удостоверение у вас есть?
— А как же!
Мужики внимательно и уважительно-брезгливо рассматривают мою «ксиву». Именно так относятся сегодня к представителям четвертой власти.