Леонид Куликовский – Из кладовой памяти… (страница 7)
«Морозко»
В посёлке, кроме маленького кинозала в аэропорту, в центре был выстроен ещё в 30-х годах клуб железнодорожников, где для просмотра кино и художественной самодеятельности был большой просторный зал с балконом. В дни, когда демонстрировался новый фильм, был этот зал набит битком зрителями и, чтобы получить в руки входной билет, надо было отстоять длинный змеевик очереди…
Долгожданный билет куплен! Не без труда… Проходим в зал через неусыпное око билетерши. Ею долгое время работала женщина, которую боялись даже профессиональные «зайцы», всё видела и знала наперечёт их возможности и уловки, поэтому проскочить в зал незаметным (я этого не делал), практически было невозможным, но они вновь и вновь продолжали придумывать новые возможности прокрадываться в зал без билета. После того, как погаснет свет, кто-нибудь из тех, кто прошёл в зал легально, под прикрытием темноты пытался открыть двери, на которых горела надпись зелёным цветом «выход» и впустить своих «подельников». Проникнув на заповедную территорию, безбилетники пытались прятаться между рядами или за портьеры. Не единожды, включался свет среди сеанса и «злоумышленники», выдворялись из зала за шкирку… Карала их беспощадно! Но удивительно, не было с их стороны мести… Билетерша выполняла свою работу, и это принималось неукоснительно…
Весной, когда я заканчивал второй класс, на экраны кинотеатров и клубов вышел новый, потрясающий детское воображение, фильм-сказка «Морозко».
Сидим… Кто притихший, кто возбуждённый предстоящим просмотром фильма… Ждём начала сеанса. Вокруг происходит привычная возня маленьких зрителей, хлопанье деревянных откидывающихся кресел, стоит монотонный гул переговаривающихся, в общем, как всегда. Зал постепенно заполняется. Скорее бы! Слышится топот ног нетерпеливых и их выкрики: «Давай кино!» Мы привыкли… Не у всех терпение является качеством характера. Мы разные: тихие и молчаливые, беспокойные и ёрзающие, словно имеется шило в одном месте, крикливые и шустрые – всякие… Мы дети! Как скучно было бы, если все были одинаковыми…
Долгожданный миг наступает, гасится свет, появляются черно-белые мелькающие кадры и потом на голубом фоне выхватывается название кино и слышится развесёлая, разудалая музыка, звук гармони и балалайки, внутренняя глубина которых вызывает ассоциации с Русью – матушкой и иллюстрирующие несущуюся тройку с колокольчиками— бубенцами. Фильм на противоположностях, на ярких контрастах построен, где добро и зло, где чёрное и белое, практически без середины… Проникновенно, до корней русского быта автор сказки вникает и ведёт зрителя и заставляет всмотреться в знакомые картины с детства, и русского пейзажа и крестьянского устройства…
Кадр из фильма Александра Роу «Морозко»
Ты с замиранием и трепетом следишь за Настенькой, уже влюблённый в неё, хотя и малой. То негодуешь на несправедливое отношением к ней со стороны старухи и Марфуши, то возмущаешься малодушием и бессилием старика… Уж я бы показал им всем, как надо поступать, как надо бороться с несправедливостью, ну всё внутри протестует, возмущает! Я писал ранее, что если действие фильма увлекает, то ты с головой уходишь в суть картины и участвуешь в жизни героев, словно сам являешься героем сюжета.
И ты веришь… Как не поверить такой Настеньке? Она сама милость, само совершенство… Для неё и солнце красное службу сослужит добрую и Петя-петушок крик остановит и Морозко, очарованный ею, сотворит чудо…
Выходишь из зала ещё весь в действе фильма… И по дороге домой перед глазами мелькают то Баба Яга, то Марфушенька, вызывающая явное отторжение, то милое, голубоглазое лицо Настеньки и в душе у тебя радость, всё поёт, что так по-доброму, счастливо кончилось, словно наблюдал это в самой жизни, переживал и оно вот так славно разрешилось…
Долго ещё слышались колокольчики-бубенцы летящей в жизнь тройки… Они и сейчас звенят и тревожат, и летит жизнь-тройка по просторам Земли-матушки вдаль, вглубь наших лет… Звенят прожитыми годами, звенят невыполненными делами, звенят истраченными бесцельно моментами… Ах! Если б вернуть… Но звенят бубенцы жизни-тройки, всё скачет и скачет она в количество наших лет…
[1] Слова песни из фильма «
[2] Там же
НА ПЛОТАХ в ДОГОНЯЛКИ
В пятом классе, нашу школу закрыли на ремонт… Нам пришлось ходить в здание вечерней школы, которая располагалась за железнодорожной линией. Это было одноэтажное деревянное строение, практически без школьного двора, так что разгуляться озорникам на переменах было негде… Вот и придумали обстреливать туалеты осколками кирпичей, я попадал под этот град не единожды. Стоял хохот, хотя смешного здесь было мало и тому, кто оставался запертым (открывать дверь туалета было нельзя), ничего не оставалось, как быть в клетке туалета до конца перемены… Зимой обстрел сменился снежками. К слову сказать, в шестом классе, когда мы вернулись учиться в родные пенаты, у нас на каждой перемене происходило серьёзное сражение между нашими смежными классами, я учился в «Б», а битву устраивали с «А». Побед великих не было, так как силы были приблизительно равны, и перевес был то на одной стороне, то на другой… В этих снежных «боях» не было и травм, снег был рыхлый, снежки получались неболезненными при попадании, но…
Часто «но» пресекает какие-то традиционные «соревнования», а почему? Мне смачно залепили в глаз, залепили снежком так, что света белого не взвидел, в таких случаях говорят «небо в алмазах». Хорошо помню это состояние, когда в азарте снежного боя вдруг потемнело в глазах, а из правого глаза сыпануло снопом ярких искр. Я закрылся руками, меня шатнуло, но товарищи, «бойцы моего подразделения» вовремя поддержали своего товарища. Привели меня в санчасть, а потом отправили домой, уже не помню, но кто-то провожал… Мне потом сказали, что в снежок, который прилетел мне в око, кто-то положил льдинку, вот она и поставила мне «фонарь». Глаз отошёл от опухоли, а я ещё какое-то время светил фингалом.
Всякое бывало! Разве только это? Школьное время у всех ассоциируется не только с уроками, но и с шалостями, происшествиями, выходками на уроках и выгоном тебя из класса. Выгоняли и меня, а однажды и из школы, за какие грехи точно не помню, но три дня просидели мы под сараями возле школы, всё надеясь, что пронесёт – не пронесло, вызвали родителей и распекали по всей строгости тогдашних школьных законов. Говорили, что такие «шалопаи» и сами не учатся (я хорошо учился, но попал под общую раздачу) и другим не дают и стыдили родителей, в моём случае Маму, что не занимаются нашим воспитанием, вот мы и отбились от рук. Помню, стояли мы, руки по швам, возле доски и тупо глядели на распекаемых нас учителей, но пугало совсем не это, а то, что после этого «полоскания» предстоит основательная «стирка» дома… Уж как мне удалось! уговорить Маму сказать Отцу, что вызывали её просто на родительское собрание? Что уж скрывать, побаивался я своего родителя… Удалось! Покачивая головой, глядя на меня своими голубыми всепонимающими глазами, строго сказала мне:
– Последний раз я краснею за тебя, следующий раз пошлю Отца, – этого достаточно было, чтобы во мне шалопай «приказал долго жить», а я закончил восьмилетку без троек…
Замечательное время, упомнить бы всё, да найти время и возможность описать! Каждый, читая это, убежит в свою память и вспомнит озорное неунывающее время, время школьных лет! А сражаться снежками после моего случая нам запретили, да и пацаны вряд ли хотели бы повторить мой «подвиг».
Здание, ставшее в силу необходимости временным нашим пристанищем, по меркам нашего посёлка, располагалось немногим дальше, чем здание родной школы. Путь от аэропорта, недалеко от которого я жил, лежал по разным задворкам жилых двухэтажных домов и через территории различных производств ШЧ, НГЧ, ПЧ, не помню точно, но подобные названия были у нас в посёлке на слуху, а также по вспомогательным железнодорожным путям, к виадуку. Виадук! Этот мостик через пути, соединяющий Верхний посёлок и Нижний (так негласно их обозвал народ) был для нас и наблюдательной площадкой, с которой мы наблюдали останавливающие поезда и бегающие маневровые паровозики, а со временем и тепловозы. Ждали паровоз и чтобы непременно быть над ним, а тот в свою очередь должен дать струю дыма… Когда совпадало, и ты оказывался в клубах густого белого дыма, то в первое мгновение остальной мир переставал существовать, густая пелена выброшенного паровозом дыма-пара скрывала от тебя всю видимость: и перрона, и поездов и всю перспективу Нижнего посёлка, с прекрасной панорамой виднеющихся сопок.