Леонид Карпов – Всемирная история: грязная и вонючая. Том первый (страница 14)
Рядом примостился Адимант. Он безостановочно ковыряет в ухе обломком стилоса. Его туника залита вином, а взгляд устремлен в стену, по которой ползет огромный, глянцевый клоп.
– Философы, – хрипит Платон, брызгая слюной на папирус. – Только они. Те, чьи души чисты, как вымытая кишка. Мы посадим их на трон. Они будут смотреть на солнце, пока не ослепнут, а потом спустятся в эту навозную яму, чтобы объяснить свиньям, что они живут в тени.
В этот момент сверху, с балкона, выплескивают помои. Поток мутной жижи с плеском падает рядом, обдавая мудреца зловонными брызгами. Платон даже не вздрагивает. Он выводит букву, похожую на скрюченного червя.
– Мы отберем детей у матерей. Свалим их в общую кучу. Пусть сосут общую соску. Никакой собственности. Только разум. Чистый, холодный, как лед на вершинах, которого никто из этих дураков никогда не видел.
Мимо пробегает хромой старик, выкрикивая непристойности в адрес богов. Его бьют палкой – глухо, методично. Платон смотрит на это с брезгливым любопытством. В его голове уже выстроены ровные ряды идеальных воинов, безликих и преданных, и правителей-мудрецов, чьи лбы высоки, а помыслы стерильны, как прижженная рана.
– Это будет Совершенный Город, – шепчет он, и ироничная гримаса искажает его лицо, превращая его в маску из терракоты. – Рай, построенный из человеческого мяса и строгой геометрии.
Он сворачивает свиток. На его краю остался грязный отпечаток большого пальца. Где-то вдали ревет осел, и этот звук кажется единственным честным комментарием к великому замыслу. Разум попытался объять хаос, но лишь придал ему форму аккуратно вырытой могилы.
Философия Аристотеля
В Афинах стояла такая липкая, гнилостная жара, что мрамор портиков казался вспотевшим. Воздух в Академии пах не мудростью, а кислым вином, прогорклым маслом и нечистотами из прилегающих канав. Платон, старик с лицом, похожим на обглоданную временем подошву, сидел в глубокой тени, окруженный свитой полуголых, заикающихся юношей. Один из них усердно выковыривал грязь из-под ногтей, другой ловил мух, с хрустом раздавливая их прямо над ухом учителя.
– Идея, – шептал Платон, и из уголка его рта текла тонкая ниточка слюны, – есть чистый свет. Все, что мы видим – лишь шелуха, накипь на котле бытия.
В этот момент во двор вошел Аристотель. Он не шел – он продирался сквозь густую атмосферу, спотыкаясь о спящих рабов и задевая плечом развешанные для просушки засаленные туники. Ему было семнадцать, но глаза его смотрели с такой ледяной, хирургической трезвостью, что даже мухи, казалось, замирали в полете. В руках он сжимал дохлую ящерицу и пучок обгорелых веток.
– Учитель, – голос Аристотеля прозвучал сухо, как треск ломающейся кости. – У ящерицы три пальца на задней лапе повреждены, а чешуя имеет структуру, не подчиняющуюся вашему «свету». Если мы не классифицируем ее по родам и видам, она так и останется просто вонючей падалью.
Кто-то из учеников икнул. Старый раб, стоявший за спиной Платона, вдруг начал громко и надрывно сморкаться в подол своей хитоны. Платон медленно повернул голову. Его взгляд, устремленный в вечность, наткнулся на окровавленное брюшко ящерицы.
– Мир – это пещера, – безучастно пробормотал старик, пытаясь поймать пролетающего мимо слепня.
– Нет, – отрезал Аристотель. – Мир – это инвентарная ведомость.
Он сел прямо в пыль, разложил перед собой свои сокровища: обломки камней, сухих жуков, склянку с мутной водой. Он начал чертить на земле таблицы, разделяя сущее на категории, как мясник разделывает тушу. Субстанция, качество, количество, отношение... Его пальцы, испачканные в саже и лимфе, выводили алгоритмы, которые через две тысячи лет назовут логикой.
Вокруг царил хаос: кто-то мочился за колонной, слышалось невнятное бормотание, тяжелый кашель, чавканье. Физика рождалась не в тишине библиотек, а среди этого хрипа, пара и телесной немощи. Аристотель методично вбивал колышки определений в зыбкую почву платоновских грез.
– Если А есть Б, и Б есть В, то А есть В, – чеканил он, пока по его щеке ползла жирная, блестящая вошь. – Это неизбежно. Это закон. Это клетка, из которой вы не выйдете.
Он создавал операционную систему. Жесткий диск для цивилизации, где на каждый чих будет заведена отдельная папка. Он классифицировал даже этот гнилостный запах, разделив его на составляющие: сера, аммиак, разложение.
Платон вдруг зашелся в сухом, лающем кашле. Юноши бросились его обмахивать, поднимая тучи едкой пыли. Аристотель не поднял головы. Он продолжал описывать движение небесных сфер, исходя из того, как стекает жир с вертела на кухне.
В небе над Академией застыло тяжелое, свинцовое облако. Порядок был установлен. Мир стал понятным, предсказуемым и бесконечно душным. Классификация завершилась.
Герострат: пожар в храме Артемиды
Эфес задыхался в липком, сизом киселе. Воздух, густой от испарений болота и нечистот, застревал в горле комом мокрой шерсти. По улицам, спотыкаясь о сонных гусей и обломки амфор, брели тени в засаленных туниках. Кто-то харкал кровью в дорожную пыль, кто-то меланхолично бил соседа по затылку заплесневелой рыбиной. Мир был тесен, заставлен лишними предметами, завален гниющим мясом и божественным величием, от которого несло кислым вином.
Герострат шел к храму, продираясь сквозь толпу калек и торговцев амулетами. У него чесалось под мышкой, а в сандалию забился острый камень, но он не вынимал его – так было уместнее. Лицо его, одутловатое и серое, как сырое тесто, не выражало решимости. Скорее, это была судорога скуки.
– Эй, блаженный! – крикнул ему беззубый старик, волочащий за собой дохлую козу. – Куда прешь? Там богиня спит.
Герострат не ответил. Он протиснулся между колоссальными колоннами, которые в предрассветных сумерках казались ногами окаменевшего слона. Внутри пахло воском, старым деревом и застарелым потом жрецов. Артемида Многогрудая смотрела в пустоту своими неподвижными зрачками, а у ее подножия копошились крысы, доедая подношения.
Он достал огниво. Руки дрожали, но не от страха, а от сырости, пропитавшей кости. Чиркнул раз, другой. Искра лениво упала на сухую ветошь, припасенную в складках хитона. Огонь сначала не хотел есть кедр и золото. Он капризничал, пускал вонючий дым, словно тоже не выспался.
А потом вдруг чавкнуло. Пламя облизнуло занавес, густо расшитый жемчугом, и с жадностью втянуло в себя вековую пыль. Полыхнуло. Стало жарко, до тошноты, до хруста в суставах.
– Горю! – закричал кто-то снаружи, хотя горел не он, а история.
Герострат стоял в самом центре нарастающего гула. Потолок плевался раскаленным свинцом. Огромная балка рухнула рядом, раздавив случайного храмового кота. Снаружи поднялся вой – абсурдный, многоголосый, переходящий в бессмысленный хохот. Кто-то тащил из огня медный таз, кто-то пытался тушить пожар мочой, а кто-то просто упал в грязь и забился в падучей.
В это же время, где-то далеко в Пелле, царица Олимпиада кричала, вцепившись в простыни, рожая будущего бога. Но здесь, в Эфесе, бог умирал в копоти и вони.
Герострат вышел на ступени, щурясь от нестерпимого света. Его лицо было измазано сажей, с кончика носа свисала капля пота. Он открыл рот, чтобы провозгласить свою вечную славу, но вместо великих слов из него вырвался только сухой, лающий кашель. Огромная толпа, мечущаяся внизу в тумане и искрах, была слишком занята спасением своих жалких пожитков, чтобы слушать.
Его схватили за шиворот, ткнули лицом в навоз и начали методично бить палками по почкам.
– Имя! – орал стражник, чье лицо было залеплено грязным бинтом. – Имя говори, паскуда!
– Герострат… – прохрипел он, сплевывая выбитый зуб прямо в лужу, где отражалось рушащееся небо.
Храм падал долго, со вкусом, превращаясь в груду раскаленного мусора. Память началась с хруста костей и запаха паленой плоти. Это было предельно тесно, грязно и совершенно незабываемо.
Через неделю городские глашатаи, надсаживая глотки, разнесли по рынкам и трущобам строжайший запрет: отныне имя безумца вычеркивалось из свитков, из памяти и из самой тишины – за каждое его упоминание полагалась смерть.
Эфесцы послушно кивали, втаптывая пепел в дорожную пыль, и заклинали своих детей никогда не произносить это сочетание звуков, пахнущее гарью. Но чем яростнее они шептали «забудьте его», тем глубже имя вгрызалось в камень разрушенных портиков, превращаясь из обычного слова в нестираемое клеймо на теле вечности. Запрет стал колыбелью для его славы: вычеркнутый из истории, Герострат остался жить в ее пустотах, смеясь над бессилием закона каждым новым обугленным кирпичом.
Спор Диогена с Платоном