Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 9)

Она начала обводить кофейные чашки, тарелку с эклером и даже крошки сахара, соединяя их в одну гигантскую, пылающую схему своих чувств.

– Посмотрите! – вскричала она, обращаясь к проснувшемуся господину. – Это карта моих нейронных связей в момент соприкосновения с кремом!

Господин моргнул, глядя, как меню медленно пропитывается алым по краям.

– Мадемуазель, – осторожно заметил он, – у вас… э-э… фломастер протекает.

Грета посмотрела на него с нескрываемым превосходством королевы, снизошедшей до смертного:

– Это не он протекает, сударь! Это реальность не вмещает его объемов!

Она схватила эклер и, вместо того чтобы съесть его, торжественно водрузила в самый центр своего алого лабиринта на скатерти.

– Финальный штрих! – объявила она.

Грета выпрямилась, чувствуя себя Жанной д’Арк от канцелярии. Официант замер с подносом, как соляной столп, а господин за соседним столиком в ужасе прикрылся газетой.

– Счет, сударь! – провозгласила Грета, театрально взмахнув перепачканной рукой. – Хотя нет, какой счет? За это прикосновение к вечности вы сами должны мне доплатить!

Она посмотрела на дело рук своих: пропитанная алым скатерть, эклер, венчающий композицию как корона, и ее верный фломастер, который наконец-то затих, оставив победную каплю на фарфоре. В этот миг Грету осенило историческое величие.

– В конце концов, – бросила она официанту с лукавым прищуром, – Сальвадор Дали, кажется, тоже любил расплачиваться своей мазней в ресторанах, а чем я хуже? Считайте эту скатерть моим чеком, который со временем будет стоить целое состояние!

Одним резким движением она сорвала со своей шляпы золотистую скрепку-гигант и вонзила ее в несчастный эклер, словно флаг в покоренную вершину.

– Это символ нашей неразрывной связи с реальностью! – объявила она ошарашенному персоналу.

Затем, подхватив сумочку-тетрадь, Грета направилась к выходу. Ее походка была легкой, как у балерины, а желтый шифон победно шуршал. На пороге она обернулась и послала столу воздушный поцелуй:

– Прощай, мой маленький Везувий! Ты был слишком хорош для этого скучного мира!

Выпорхнув на улицу, мадемуазель Грета вдохнула прохладный вечерний воздух. Ее руки были красными, шляпа съехала набок, но она чувствовала себя абсолютно счастливой. Она поняла главную истину: если твоя жизнь не вписывается в узкие поля тетради, значит, нужно просто рисовать прямо на обложке.

Она весело подмигнула своему отражению в витрине и зашагала по мостовой, прикасаясь руками ко всем поверхностям, которые только попадались на ее пути. На них оставались едва заметные алые отпечатки пальцев – как ориентиры для тех, кто тоже решит сойти с ума от любви к хорошей канцелярии.

Дома Грета посмотрела на свои алые ладони. Краска подсохла, стянув кожу, и теперь руки казались облаченными в тонкие, кроваво-красные перчатки хирурга или палача. Она медленно поднесла их к лицу.

– Ну вот, – прошептала она, – теперь я сама – инструмент.

Ей вдруг стало невыносимо смешно от мыслей о мужчинах, скатертях и мире в целом. Все это было лишь фоном для ее грандиозного романа с самой собой. Грета поняла: ей больше не нужен фломастер, чтобы оставить след. Ей не нужны мужчины, чтобы чувствовать дрожь в коленях. Ей нужно было это тотальное, беспардонное слияние с цветом.

Она открыла самый большой альбом с ватманом плотностью в добрые три сотни граммов. Окунула пальцы в стакан с водой, стоявшей на столе, и начала медленно водить «кровавыми» руками по бумаге. Красный пигмент, оживая от влаги, послушно перетекал на лист, создавая причудливые розовые разводы, похожие на рассвет над полем битвы.

Это было актом абсолютного очищения. Грета не рисовала – она умывала свою душу о бумагу. Когда ладони стали почти чистыми, а лист превратился в пылающее полотно, она легла на кровать прямо в желтом шифоне.

В ту ночь ей снилось, что она – гигантская скрепка, удерживающая вместе небо и землю, чтобы они не разлетелись от избытка чувств.

Пижамный бал

Мадемуазель Грета жила в мире, прошитом тайными знаками. Даже вечерние тени в углах ее спальни не просто сгущались – они вкрадчиво шептали о всепоглощающей любви. Ее впечатлительность, болезненная и яркая, граничила с одержимостью, а жажда романтических порывов не знала меры.

Эмоциональные бури Греты, порой переходившие в надрывные истерики, обладали такой магнетической силой, что заставляли сопереживать даже самые черствые сердца. Неудивительно, что эта хрупкая натура, не выдерживая лобового столкновения с реальностью, периодически оказывалась в стенах психиатрической лечебницы.

В тот памятный день на мадемуазели была больничная пижама, но она мало походила на унылое облачение прочих пациентов. Невесомая ткань переливалась калейдоскопом оттенков: от сочной малины до едкого лимона. По полотну были рассыпаны голубые и изумрудные пятна, напоминающие буйство луговых трав в разгар мая.

Широкие рукава свободными волнами стекали на тонкие запястья, а укороченные штанишки на мягких резинках задорно подпрыгивали при каждом шаге. На груди, у самого сердца, красовался психоделический принт: стайка улыбающихся облаков и коты самых невообразимых расцветок. Даже в стерильной тишине клиники Грета отчаянно цеплялась за этот взрыв красок, надеясь разогнать тени в собственной душе.

Внезапно тишину палаты нарушил бодрый, насмешливый голос, раздавшийся прямо у ее уха. Это заговорил правый рукав пижамы:

– Эй, мадемуазель! Ты всерьез решила устроить дефиле высокой моды в «желтом доме»? Я не против софитов, но есть вопрос: как тебе удалось раздобыть этот вызов общественному вкусу там, где правит серый цвет?

Грета, ничуть не смутившись, величественно взглянула на собственное плечо:

– Послушай, мой дорогой, кто ввел это нелепое правило, будто безумие должно быть бесцветным? Красота – единственное лекарство, которое мне еще помогает.

– Красота? – бесцеремонно вмешались штанишки, шурша тканью. – Дорогая, не путай стиль с тотальным хаосом. Взгляни в зеркало: ты же вылитая новогодняя елка, о которой забыли в середине июля!

– А ты просто завидуешь моему воображению! – мечтательно парировала Грета. – Если я и напоминаю елку, то лишь благодаря твоему фасону. Ты ведь и сам выглядишь подозрительно весело, будто мы только что сбежали с закрытой вечеринки!

– Какая еще вечеринка? – скептически хмыкнул левый рукав, складываясь «в бока». – Очнись, мадемуазель! Мы на казенной койке, а не на танцполе под софитами!

– Зато у тебя есть шанс стать главной звездой этого печального дома! – Грета игриво подмигнула принту на груди. – А вы, котики и облачка? Вы за меня или примкнете к этим ворчунам?

– Я? Я просто в восторге, что нас не спрятали под унылым серым халатом! – отозвалось пушистое облачко, забавно покачиваясь на вдохе. – Мы с котиками – твои верные гвардейцы. Готовы на любую безумную авантюру! Посмотри, как эти хвостатые проказники потирают лапки в предвкушении веселья.

– Ну ладно, убедила, – примирительно прошуршали штанишки. – Раз уж мы здесь, устроим такой бунт красок, чтобы даже угрюмые санитары зажмурились от нашей ослепительной яркости!

– Согласна! – воскликнула Грета, и ее звонкий смех разнесся по коридору. – Кто сказал, что больница – это место, где умирает радость?

– Верно! – торжественно подхватила вся пижама хором своих деталей. – Покажем им, что даже в четырех стенах можно оставаться собой. Пусть наше безумие будет самым добрым и цветным на свете!

Вдохновленная поддержкой собственного гардероба, Грета решила, что ее кукле, названной Кики – в честь любимой кошки, смертельно скучно в одиночестве. Развеселить подопечную могло лишь настоящее свидание – романтическая встреча с плюшевым медвежонком, которого мадемуазель величала Мишуткой-Романтиком.

С материнской нежностью Грета облачила Кики в праздничное платье, а медведя – в щегольской смокинг, собственноручно сшитый из обрывка старой простыни. Этот наряд придавал Мишутке особый шарм, превращая потрепанную игрушку в истинного джентльмена.

Свидание назначили в импровизированном «ресторанчике» прямо на кровати. Грета соорудила столики из подушек, накрыв их крахмальными салфетками. В стерильном пространстве палаты внезапно возник островок праздничного волшебства. Мадемуазель с нежностью наблюдала за своей постановкой и едва слышно шептала кукле:

– Мущина – он как игрушка, Кики. Пока он новый, ты не выпускаешь его из рук. Но потом появляются другие, и мир меняется.

В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянул врач. Увидев трогательную сцену, он мягко улыбнулся:

– Что это у нас здесь? – спросил он, стараясь сохранить серьезность.

– Романтический ужин! – гордо просияла Грета. – Кики и Мишутка влюблены, и я не могу оставить их без капли счастья.

Доктор подошел ближе, разглядывая «пару», и вдруг заметил, что на одной ножке куклы не хватает туфельки.

– О, бедная Кики! – притворно ахнул он. – Должно быть, она потеряла туфельку, убегая с бала. Как же она теперь будет танцевать?

Грета замерла. В ее глазах мгновенно скопились тяжелые, горькие слезы. Боль и разочарование захлестнули ее с детской, неконтролируемой силой.

– Да, не сможет! – зарыдала мадемуазель, закрыв лицо руками. – Все кончено! Свидание погублено, а сказка разбита…

Она зажмурилась, и воображение унесло ее прочь из палаты – туда, где под сводами хрустальных люстр застыл бальный зал. Воздух там был пропитан ароматом лилий и звуками скрипок. На Грете было платье из лунного шелка, а на ногах – туфельки, искрящиеся, словно горный хрусталь. Она чувствовала себя королевой, чья грация диктовала ритм вальса всему миру.