Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 10)

Но внезапно, по капризу невидимой феи, одна туфелька растаяла в вихре танца. Обнаженная щиколотка вспыхнула нежным румянцем. Этот изящный изгиб ноги, беззащитный и дерзкий, приковывал взгляды мужчин.

Забыв о манерах, они смотрели на нее с немым восторгом, а в их сердцах поднималась буря тайных желаний. Ее смех, подобно сладкому яду, окутывал кавалеров, заставляя их грезить о том, что скрывают тяжелые волны шелка, пробуждая в них самые сокровенные и опасные мечты.

В реальности же врач, видя, как глубоко Грета ушла в свои грезы, решил не разрушать их, а мягко войти в эту фантазию. Он бережно подхватил куклу и закружился с ней по палате, словно на том самом балу, негромко приговаривая:

– Танцуйте, мадемуазель, будто на вас смотрит весь мир!

Грета замерла, поспешно смахивая слезы, и в ее глазах вспыхнуло искреннее восхищение:

– О, доктор! Ваши движения завораживают… Если бы вы знали, как мне не терпится станцевать с настоящим кавалером!

Врач на мгновение смутился, и легкий румянец коснулся его щек, но он тут же принял правила игры. С игривым поклоном он протянул ей руку:

– Что ж, если вы позволите, я составлю вам партию. Но с одним условием: вы пообещаете не устраивать сцену, если я случайно наступлю на вашу хрустальную туфельку.

Грета просияла и вложила свои пальцы в его ладонь. Среди разбросанных игрушек и подушек, которые в их воображении превратились в пышные декорации, начался их маленький бал. В эти минуты стены лечебницы словно раздвинулись, пропуская свет и музыку, а сама мадемуазель казалась уже не «истеричной пациенткой», а просто женщиной, нашедшей крупицу счастья.

Когда эхо шагов доктора затихло в коридоре, в палате воцарилась необычная, звенящая тишина. Грета опустилась на кровать, чувствуя, как внутри нее медленно оседает золотая пыльца только что пережитого восторга.

– Ну, что я говорила? – шепотом прервала молчание Грета, поглаживая малиновый рукав. – Настоящий бал.

– Настоящий балаган, – ворчливо отозвался левый рукав, хотя в его голосе уже не было прежней желчи. – Но должен признать, этот джентльмен в белом халате вальсирует не хуже столичных повес. Я даже почти не помялся.

– Посмотрите на Мишутку! – взволнованно пискнуло облачко на груди. – Он так раздулся от гордости в своем смокинге, что едва не лопается по швам. Еще бы, его даму пригласил на танец сам главный лекарь!

Грета взяла Кики на руки и бережно обула ее во вторую туфельку, которую все это время незаметно сжимала в кулаке.

– Видишь, маленькая, – ласково прошептала она, – потеря находится тогда, когда ты перестаешь ее искать и начинаешь просто жить.

Внезапно штанишки задорно встрепенулись:

– Мадемуазель, не хочу разрушать идиллию, но через пять минут принесут ужин. И если это будет та пресная овсянка, я требую, чтобы вы ели ее с видом особы, принимающей устрицы в самом пафосном ресторане города! Мы не позволим этой серой каше испортить наш триумф.

Грета рассмеялась, поправляя причудливый принт с котиками. Она подошла к окну. За решеткой догорал закат, окрашивая небо в те же безумные малиновые и лимонные тона, что и ее пижама. Мир снаружи казался огромным полотном, которое просто ждало, когда она прикоснется к нему своим воображением.

– Мы устроим здесь великую революцию цвета, мои дорогие, – пообещала она своим говорящим лоскуткам. – Начнем с овсянки, а закончим… кто знает, может быть, мы заставим сами облака улыбаться нам в ответ.

Она закружилась на месте, и ее пестрый наряд вспыхнул в последнем луче солнца, превращая маленькую палату в центр самой яркой вселенной.

В коридоре послышался приглушенный грохот тележки – приближался час гастрономических испытаний. Мадемуазель Грета выпрямила спину, поправила воображаемую диадему и приготовилась к выходу на «сцену».

Дверь распахнулась, и суровая санитарка внесла поднос с чем-то серо-бежевым и подозрительно вязким.

– Ужин, Грета. Ешь, пока не остыло, – буркнула она, водружая тарелку на тумбочку.

– Благодарю вас, душа моя, – пропела Грета, одарив женщину взглядом истинной аристократки. – Передайте шеф-повару, что его выбор палитры сегодня… весьма аскетичен.

Как только дверь захлопнулась, штанишки брезгливо зашуршали:

– Вы только посмотрите на это! Я – шедевр текстильного искусства, я воплощение весеннего луга, и я вынужден находиться в одном помещении с этой… клейкой субстанцией? Это же преступление против эстетики!

– Спокойствие, только спокойствие, – вмешался правый рукав, картинно изгибаясь. – Мадемуазель, вспомни наш уговор. Представь, что это не овсянка, а изысканный мусс из белых трюфелей, поданный в лучшем ресторане столицы.

Грета взяла алюминиевую ложку так, словно это был фамильный серебряный прибор, и слегка коснулась каши:

– Хм, консистенция… интригующая.

– Интригующая?! – взвизгнули котики на принте, едва не выпрыгивая из ткани. – Она же серая! Серая, как осенний туман в лондонском порту! Грета, нам срочно нужен цветовой акцент! Где ваш конфитюр?

Грета заговорщицки улыбнулась и выудила из-под подушки крошечную баночку ярко-красного джема, которую умудрилась припрятать с завтрака. Она аккуратно вывела на поверхности каши тонкую алую спираль.

– Вуаля! – торжественно прошептала она. – Теперь это не просто ужин. Это – «Закат над Альпами».

– О-о-о! – восхищенно выдохнули облачка. – Совсем другое дело! Теперь в этой тарелке есть хоть какая-то драма.

Грета медленно поднесла ложку к губам, прикрыв глаза:

– Дорогие мои, вы чувствуете этот тонкий аромат? Это не сахар и крупа… это вкус свободы, приправленный легкой ноткой безумия.

– И толикой малины, – практично добавил левый рукав. – Кстати, мадемуазель, будь осторожна: если хоть одна капля этого «заката» упадет на меня, я превращусь в «Кровавое побоище», а это совсем не мой стиль.

Пациентка ела медленно, смакуя каждый кусочек под аккомпанемент споров своей одежды о том, подходит ли красное к серому. В этот вечер даже самая обычная больничная каша стала частью грандиозного спектакля, где главная роль принадлежала женщине в психоделической пижаме, которая отказывалась признавать власть серого цвета над своей душой.

Когда последняя ложка «трюфельного мусса» была съедена, а тарелка опустела, Грета почувствовала приятную тяжесть в веках. Больничные огни потускнели, сменившись мягким синим дежурным светом. Мадемуазель уложила Кики и Мишутку рядом с собой, укрыв их краем одеяла.

– Тише, – прошептали штанишки, затихая и переставая шуршать. – Кажется, великая художница отправляется за вдохновением.

Грета закрыла глаза, и реальность окончательно капитулировала перед ее воображением.

Ей не снились белые коридоры или строгие лица врачей. Сон Греты начался с того, что ее пижама вдруг стала бесконечной. Малиновые разводы превратились в реки густого ягодного сока, по которым медленно плыли огромные зефирные облака. Они были такими мягкими, что на них можно было лежать, закинув руки за голову, и смотреть, как небо над ними меняет цвет каждые пять минут: от бирюзового до флуоресцентного оранжевого.

Котики с ее груди спрыгнули в этот мир и стали размером с настоящих тигров, но остались такими же невообразимо пестрыми. Один из них, изумрудный в фиолетовую крапинку, подошел к ней и, мурлыча звуками виолончели, подставил свою теплую спину.

– Куда мы отправимся сегодня, мадемуазель? – спросил котик, потираясь мордочкой об ее ладонь.

– Туда, где цвета умеют петь, а тени танцуют танго, – ответила Грета, легко запрыгивая в седло.

Они мчались по полям, где вместо травы росли перья экзотических птиц, и каждое прикосновение к ним рождало нежный звон колокольчиков. Вечерние тени, которых она так боялась наяву, здесь превратились в галантных кавалеров в черных фраках. Они не шептали о всепоглощающей любви – они приглашали на танец каждое дерево, каждую звезду, превращая весь мир в бесконечный, сияющий карнавал.

В этом сне не было потерянных туфелек, не было диагнозов и не было одиночества. Грета была самой кистью, которой писалась эта вселенная.

– Смотрите! – воскликнул во сне правый рукав, ставший крылом. – Она улыбается!

И действительно, на узкой больничной койке, среди стерильной пустоты, губы Греты дрогнули в безмятежной, торжествующей улыбке. Она победила. Хотя бы на эту ночь серый цвет был изгнан из ее империи.

Речной донжуан

От едва слышного шороха листвы мадемуазель Грета – ярковолосая натура избыточной впечатлительности – зачастую впадала в неистовство. Ее нервы напоминали оголенные провода: любая мелочь высекала искры слез.

А стоило эфиру взорваться рекламой пылесоса, как Грета, содрогаясь от бездушного механического голоса, вскрикивала: «Какой кошмар! Это же аппарат для захвата душ!» – будто в обычном бытовом приборе сосредоточилось все мировое зло.

В тот день Грета, как всегда, была центром притяжения взглядов. Коричневое кожаное мини-платье облегало ее фигуру, а алый пояс врезался в талию, добавляя образу опасного огня. Широкополая соломенная шляпа с черной лентой набрасывала на лицо загадочную тень, словно цитируя героиню нуарного романа. «Я здесь, чтобы скрывать и обнажать одновременно», – безмолвно заявляли ее поля.

Черные шпильки ловили солнце, как два маленьких зеркала, а на запястьях при каждом жесте дерзко рокотали тяжелые браслеты. Этот звон был манифестом ее решимости: «Мы здесь, чтобы шуметь! Смотрите на нас!»