Леонид Карпов – Впечатлительная Грета – 5. Вечная Мамзель (страница 7)

Она приложила платочек к носу и улыбнулась. Завтра она расскажет подругам, что доктор запретил ей волноваться, потому что ее сердце «слишком драгоценно для этого города». И, разумеется, сама в это поверит.

На следующий день в доме Греты было не протолкнуться. Подруги, привлеченные слухами о «загадочном недуге», явились в полном составе, вооружившись коробками конфет и неуемным любопытством. Грета принимала их, полулежа на софе в облаке шелковых подушек. Рядом, как символ высшего медицинского таинства, стоял тот самый пузырек с каплями.

– Ах, милые мои, – томно вздыхала она, поднося к носу надушенный платок. – Доктор был просто в замешательстве. Он сказал, что мой случай… уникален. Что-то глубоко внутреннее, понимаете? Какая-то тонкая реакция организма на несовершенство этого мира.

Подруги слушали, затаив дыхание. Каждая втайне надеялась, что и ее следующий насморк обернется такой же элегантной драмой.

– А как же массаж? – шепнула одна из них, самая смелая. – Неужели он не назначил… физиотерапию?

Грета загадочно прикрыла глаза:

– Он предлагал. Но я видела, как горели его глаза, и решила не рисковать его карьерой. Мы ограничились особыми… эссенциями.

А в это время доктор, закончив обход, сидел в своем кабинете и пил крепкий чай. Перед ним лежала забытая Гретой перчатка – нежно-розовая, с воланами. Он вертел ее в руках, пытаясь понять, почему этот легкомысленный клочок ткани вызывает у него не раздражение, а странную, почти забытую улыбку.

Он вспомнил ее глаза – испуганные и одновременно лукавые. «Девственница из палаты №13», – подумал он. Самый громкий миф города оказался самой большой его ложью. В этой женщине было столько выдуманного огня, что за ним никто не заметил настоящей, почти детской чистоты.

Доктор вздохнул и убрал перчатку в ящик стола. Возможно, мадемуазель за ней вернется. И на этот раз насморк уже не будет поводом для встречи.

Грета же, закончив свой рассказ, вдруг замолчала и посмотрела в окно. Ей вдруг стало немного грустно. Спектакль был окончен, зрители аплодировали, но в глубине души она понимала: «экзотическая болезнь» – это всего лишь способ не чувствовать себя одинокой в компании одной только Кики.

На следующее утро Грета обнаружила пропажу. Розовая перчатка – та самая, что составляла идеальный ансамбль с ее шляпой – бесследно исчезла. Она прекрасно помнила, как в порыве драматизма оставила ее на краю докторского стола.

– Кики, это знак! – провозгласила она, лихорадочно подкрашивая губы. – Судьба требует продолжения банкета. Доктор, должно быть, уже прижал этот трофей к сердцу!

Она влетела в больницу как весенний шквал. Медсестры при ее появлении синхронно вздохнули: «Снова она». Но Грета, не замечая их взглядов, прямиком направилась в кабинет.

Доктор сидел за бумагами. Когда дверь распахнулась и в комнату ворвался аромат манго и розовых воланов, он даже не поднял головы.

– Мадемуазель Грета, – спокойно произнес он. – Капли нужно закапывать, а не пить. Ваша перчатка в верхнем ящике.

Грета замерла на полуслове. Его невозмутимость была оскорбительна. Она ожидала смущения, трепета, ну или хотя бы попытки вернуть перчатку с галантным поклоном.

– Доктор, вы так холодны… – она картинно приложила руку к груди. – Неужели вы не заметили, что я забыла не только перчатку, но и… частичку своей души? Мне сегодня снова стало трудно дышать. Кажется, капли… они не справляются с глубиной процесса!

Врач наконец отложил ручку и внимательно посмотрел на нее. В его взгляде не было иронии – лишь странное, изучающее сочувствие.

– Мадемуазель, – мягко сказал он, – ваша «глубина процесса» лечится не каплями, а хорошей прогулкой и, возможно, искренним разговором. Перестаньте играть. Вам ведь не больно. Вам просто скучно.

Грета осеклась. Маска «впечатлительной дамы» на секунду сползла, обнажив растерянную женщину, которая на самом деле понятия не имела, как общаться с мужчинами без жеманства и выдуманных драм.

– А если… – она заговорила тише, без привычного надрыва, – если мне действительно скучно? Это разве не болезнь?

– Это состояние души, – улыбнулся доктор, доставая перчатку и протягивая ее Грете. – Но оно проходит, если найти правильного… собеседника.

Он на мгновение задержал ее руку в своей, чувствуя, как звонкие браслеты на ее запястье впервые затихли.

Грета замерла, глядя на его пальцы, сжимавшие ее розовую перчатку. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. На мгновение ей захотелось сбросить все эти воланы, смыть румяна и просто признаться, что ее «экзотические острова» – это всего лишь способ не сойти с ума от скуки в пустом доме и пустом мире.

Но привычка была сильнее. Страх показаться обычной, серой и понятной сковал ее. Она резко отдернула руку, выхватывая перчатку.

– Скучно? – ее голос снова обрел ту самую звенящую, театральную высоту. – Доктор, вы просто непроходимый сухарь! Вы пытаетесь измерить мою душу термометром, но она не поддается вашей сухой логике!

Она стремительно натянула перчатку, едва не порвав нежный шелк:

– Если вам нужен «искренний разговор», ищите его у тех, кто страдает мигренью по расписанию. А мой недуг – это дар! И если капли не помогают, значит, мне нужен… другой специалист! Более чуткий к тонким материям!

Она развернулась на каблуках, и ее розовое платье взметнулось, словно знамя оскорбленного достоинства. Громко хлопнув дверью, Грета вылетела в коридор, где браслеты на ее запястьях снова зашлись в истеричном, радостном звоне.

Доктор остался сидеть в тишине. Он покачал головой и усмехнулся, глядя на пустой стул. В ящике его стола все еще витал слабый аромат ее духов – приторный, как перезрелое манго, и совершенно неуместный в стерильной больнице.

Грета же, выйдя на улицу, вдруг остановилась и глубоко вдохнула. Насморк действительно прошел. Воздух был свежим, а солнце – по-настоящему ярким. Она поправила шляпу и, поймав свое отражение в витрине аптеки, победно улыбнулась.

– Ну и ладно, – шепнула она себе. – Пусть думает, что я играю. Зато теперь у него в ящике живет запах моих приключений.

Она направилась к кондитерской, уже придумывая, как опишет подругам этот «драматический разрыв» с доктором. Вечером Кики снова выслушает историю о том, как медицина в очередной раз капитулировала перед непостижимым характером мадемуазели Греты.

Канцелярское сладострастие

Мадемуазель Грета не просто жила – она ежесекундно тонула в океане собственных чувств. Эта королева аффекта могла оплакивать закончившийся блокнот так, словно присутствовала на похоронах близкого друга: отсутствие бумаги означало гибель еще не родившейся мысли, а значит – мировую трагедию.

Если же оттенок чернил вступал в конфликт с колоритом ее настроения, Грета впадала в экзистенциальный ужас, видя в этом предвестие краха мироздания. Впрочем, даже эти бури меркли перед главным испытанием ее нервов – встречами с мужчинами.

В один из таких дней, наэлектризованная предчувствием, Грета впорхнула в магазин элитных канцтоваров. Правда, сами товары ничем не отличались от тех, что продают в ларьках на остановках, но местная наценка превращала обычную шариковую ручку в объект серьезных инвестиций.

Наряд Греты был манифестом творческой эксцентричности. Платье из канареечного шифона трепетало на ходу, а пышные рукава-буфы при каждом жесте складывались в причудливое подобие книжных страниц.

Талию стягивал тяжелый фиолетовый бархат пояса, по которому была пущена дерзкая аппликация из фломастеров и карандашей. Казалось, эта канцелярия живет своей жизнью: в шуршании ткани Грете слышался заговорщический шепот маркеров, предвкушающих новый шедевр, и звонкое нетерпение остро заточенных грифелей.

Венцом образа служила широкополая шляпа, превращенная в витрину писчей лавки. Среди лент затаились миниатюрные скрепки, кнопки и циркули. Кнопки покачивались у самого уха мадемуазели, колюче шепча слова поддержки, а крошечные линейки, точно строгие стражи порядка, следили, чтобы хаос чувств не выплеснулся за края разумного.

Через плечо героини была перекинута сумочка-тетрадь, торцы которой мерцали, будто покрытые пыльцой, – ее переносной алтарь вдохновения. Как видим, мадемуазель относилась к канцелярским мелочам совсем не как к мелочам!

Приблизившись к витрине с пишущими инструментами, Грета устроила настоящий сеанс обольщения. Она кокетливо извлекла из подставки алое перо – инструмент, чей цвет пылал первобытной страстью. Игриво качнув бедрами, Грета прошептала, обращаясь к перу как к порочному любовнику:

– Как же ты великолепна, моя сладострастная штучка! Я слышу твой зов: «Пиши, Грета, пиши!» Истинное перо – как хороший роман: глубокое, страстное и оставляющее на сердце (и пальцах) неизгладимый след…

– Вам помочь, мадемуазель? – раздался за спиной бархатный голос.

Грета обернулась. Перед ней стоял продавец – воплощение интеллектуального шика: стильная оправа, артистический беспорядок в волосах и взгляд, обещающий понимание с полуслова. В груди Греты тут же вспыхнул пожар надежды.

– О, да! – воскликнула она, театрально прижав руку к корсажу. – Я жажду чего-то особенного. Инструмент, способный выдержать натиск моих сокровенных эмоций. Что-то, в чем пульсирует… страсть!

Мужчина, не теряя обаятельной уверенности, извлек из футляра набор дерзких маркеров: