Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 2)

Платон Пантелеймонович шумно втянул носом воздух, и его благообразное лицо окончательно превратилось в маску похотливого фавна из подворотни.

– Какая там, к черту, трансцендентность? Там обычное мясо в кружевах, которое только и ждет, чтоб его в темном углу за жабры взяли под предлогом архетипического исследования. Трикстер, говорите? Да она любого философа за пятак вокруг пальца обведет, а потом еще и на сеновал заманит, чтоб он там свои догмы в солому растерял. Тьфу! Аж в горле пересохло от такой метафизики… Пойду, помогу этой «богине» помаду поднять, авось и мне кусочек хаоса перепадет.

Пошатываясь от внезапного прилива «просветления», Платон Пантелеймонович двинулся к даме, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу жилета.

Однако Похотливый так и не воплотил своего намерения, поскольку в этот момент в заведении появился куда более интересный персонаж. Подлинный Трикстер, без всяких преувеличений. Сама баронесса Мюнхгаузен. Она была стройна и ослепительна, а в ее взгляде читалась такая нечеловеческая уверенность, будто она только что лично переставила созвездия для более симметричного вида.

– А вот и подтверждение моих слов! – внезапно сменил тон Платон Пантелеймонович, мгновенно забыв о даме с зонтиком и плюхаясь обратно в кресло. – Стопроцентная Трикстерша. Дух плутовства, воплощенный хаос! Как тот же барон Мюнхгаузен, который летал на ядрах, вытаскивал себя за косицу из болота и лгал так виртуозно, что ложь становилась правдой. Это существо, которое разрушает границы между возможным и невозможным.

Он подался вперед, и его голос из философского регистра перешел в приглушенное, влажное сопение.

– И ведь Мюнхгаузен, если присмотреться, – это чисто бабская натура! Такая же вертлявая и лживая. Вы посмотрите, как у этой Мюнхгаузенши в юбке под корсетом все ходуном ходит от жажды приключений. Трикстер – это же про то, как всучить подделку за оригинал. Вот и она: личико ангельское, а в мыслях – как бы какого дурака затащить в свое «болото» и там его, голубчика, за косицу-то и оттаскать. Грязное это дело, сударь, метафизика эта… У них же, у этих Трикстерш, вся правда – в глубине разреза, а все, что сверху – это так, для отвода глаз, чтоб мы, серьезные люди, не сразу поняли, к какому сеновалу нас эта баронесса ведет. Щас она шляпку снимет – и вы увидите, что там не мысли, а сплошные греховные фантазии, от которых у порядочного человека панталоны по швам трещат.

Баронесса, чей слух, очевидно, был так же остер, как и ее профиль, не удостоила Платона Пантелеймоновича даже поворотом головы. Она лишь щелкнула тонкими пальцами, и официант, словно загипнотизированный, подлетел к ней, склонившись до самого пола.

– Любезный, – произнесла она, и голос ее наполнил кофейню звоном холодного хрусталя, – уберите от этого господина кофейник. У него начался бред на почве застойных явлений в малом тазу. Он путает архетипы с анатомией, а это верный признак того, что мозг его окончательно переехал в область гульфика.

Платон Пантелеймонович, чей монолог был прерван на самом интересном «сеновальном» месте, побагровел и попытался выпрямиться.

– Сударыня! Я рассуждал о Трикстере! О великом плуте, о бароне Мюнхгаузене…

– О моем кузене? – баронесса наконец обернулась, и Похотливый почувствовал, как его «железная логика» дает трещину под этим ледяным взором. – Двоюродный брат действительно был великим мастером выворачивать мир наизнанку. Но он делал это, чтобы летать на ядрах, а не для того, чтобы подглядывать в замочные скважины, как делаете вы, прикрываясь Гегелем. Вы говорите, Трикстер – это обман, миф?

Она стремительно подошла к его столику и, наклонившись, прошептала так, что у Платона Пантелеймоновича зашевелились остатки волос на затылке:

– Знаете, как кузен вытащил себя из болота? Он схватил себя за то, что у него было самым крепким – за волю и честь. А вас, милейший, если потянуть за вашу «косицу», в руках останется только грязная сальная тряпица. Вы так погрязли в своих фантазиях о «корсетных бунтах», что не заметили главного: реальность уже изменилась.

Она внезапно схватила его за галстук и слегка потянула на себя.

– Трикстер – это переход границ. Хотите перейти границу между пошляком и летающим объектом? Я могу устроить вам прогулку на Луну без скафандра. Там как раз не хватает одного самовлюбленного чучела для украшения ландшафта.

Платон Пантелеймонович икнул. Образ «грязных разговоров о бабах» в его голове внезапно сменился образом очень чистого и очень холодного открытого космоса.

– Я… я лишь хотел сказать… – пролепетал он, чувствуя, как его эрудиция осыпается сухой штукатуркой.

– Вы хотели сказать, что женщины – это хаос? – баронесса отпустила его галстук с такой силой, что он едва не опрокинулся вместе со стулом. – О да. Мы – тот самый хаос, который поглощает мелких грязных людишек, вообразивших себя знатоками женской души. Сидите тихо и пейте свой ячменный суррогат. И молитесь, чтобы я не вышла из себя – я терпеть не могу конкуренции в области самых правдивых на свете галлюцинаций.

Она развернулась на каблуках и вышла из кофейни, даже не взглянув на меню. Причем Платону Пантелеймоновичу показалось, что она прошла не через дверь, а прямо сквозь закрытое окно, не оставив ни трещинки на стекле.

Похотливый долго молчал, тяжело дыша. Наконец, он повернулся к соседу, который все это время сидел с открытым ртом.

– Видали? – прохрипел Платон Пантелеймонович, дрожащими пальцами пытаясь застегнуть воротничок. – Видали, какая… фурия? Чистый Трикстер! Я же говорил – все сводится к одному. Она же меня за галстук схватила… Это же явный призыв к доминированию! Ух, какая чертовка… Наверняка под платьем у нее спрятана плеть из кожи единорога. Грязные, сударь, грязные пошли архетипы… Совсем стыд потеряли…

Тут Платона Пантелеймоновича, который привык искать во всем корыстный умысел или плотскую подоплеку, внезапно озарило.

– Позвольте! – воскликнул он, обращаясь к опешившему соседу. – Вы видели? Зашла, устроила тут деконструкцию моей личности, потаскала за предмет гардероба и убыла в неизвестном направлении, не купив даже грошового эклера! Что это, если не высший пилотаж женского коварства?

Он вытер испарину со лба и вдруг с утробным смешком хлопнул ладонью по столу.

– В этом и есть суть Трикстера! Зачем ей кофе? Кофе – это для простых смертных, для тех, кому нужно заземлиться. А такие, как эта Мюнхгаузенша, питаются чужим смущением. Она зашла сюда исключительно ради акта метафизического насилия над моим утонченным духом. Это же чистой воды провокация, направленная на возбуждение… гм… мыслительных процессов!

Голос его снова стал вкрадчивым, а взгляд замаслился.

– Вы понимаете, сударь, какая это тонкая игра? Она же не просто ушла. Она оставила после себя вакуум, который я теперь должен заполнить своими фантазиями. Это же классический бабский прием: взбудоражить кровь, показать зубки, а потом – фьють! – ищи ее в облаках на пробке от шампанского. Она зашла, чтобы я увидел этот изгиб бедра в движении, чтобы я почувствовал запах ее... э-э... превосходства. Грязная, грязная манипуляция! Она знает, что я теперь буду полночи думать, какой у нее подвязки цвет и не припрятан ли там томик Канта для отвода глаз.

Он наклонился к соседу, обдав его запахом застарелого возбуждения и дешевого табака.

– Это же трикстерство в квадрате – прийти в публичное место, предъявить претензию на божественность и не оставить чаевых! У них же у всех так: сначала они тебя за галстук хватают, а потом делают вид, что им просто нужно было уточнить направление ветра. Стерва, сударь, чистокровная стерва с родословной от самого Люцифера. Ох, и задал бы я ей трепку в духе старого доброго реализма, если бы она не испарилась, как эфир...

Платон Пантелеймонович с вожделением посмотрел на пустую дверь, словно надеясь, что баронесса вернется за забытой перчаткой, чтобы он мог продолжить свой спуск в бездну «просвещения».

Трискайдекафобия, тердекафобия

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал за столиком, словно оживший монумент мысли, случайно заброшенный в гущу обывательского ничтожества. Пока официанты разносили эклеры, он оперировал категориями вечности, мысленно расставляя по местам атомы мироздания и исправляя грамматические ошибки в книге бытия.

Вид он имел настолько возвышенный и неприступный, что казалось, будто даже муха, рискнувшая сесть на его лысеющую голову, немедленно получит степень кандидата философских наук или, как минимум, сердечный приступ от осознания собственной ничтожности.

Он размышлял о числовых гармониях Вселенной. О том, как числа правят судьбами, и как человечество, в своем невежестве, боится того, чего не может объять.

Случайное событие произошло в 13:13. Официант, юноша с лицом восторженного пуделя, споткнулся у соседнего столика. Поднос качнулся, и счет в кожаной папке упал прямо на колени Платону Пантелеймоновичу. На чеке жирным шрифтом сияло: «Столик №13».

Официант побледнел и прошептал:

– Ой, простите... Нехорошее число. Несчастливое.

Платон Пантелеймонович выпрямился, и в глазах его вспыхнул опасный огонь просветителя.

– Юноша! – провозгласил он, перекрывая гул кофемашины. – Не стоит стыдиться своего мистического трепета. Трискайдекафобия, или, если угодно, тердекафобия – это не просто суеверие. Это древнейший ужас перед числом тринадцать, идущий от Тайной вечери, где тринадцатым был предатель, и от скандинавских мифов, где Локи испортил пир двенадцати богов. Это восстание против совершенства числа двенадцать – двенадцати месяцев, двенадцати знаков Зодиака, двенадцати колен Израилевых! Вы боитесь тринадцати? А ведь это число – венец совершенства, разрушающий мещанский уют дюжины! Это динамический хаос, который врывается в стройные ряды и... и...