Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 1)
Леонид Карпов
Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5
Тренд
Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей петербургской хрущевки, облаченный в тяжелый шелковый халат, и с меланхолическим видом созерцал колыхание занавесок. В его голове роились мысли о высшем порядке, о тех невидимых нитях, что управляют человечеством, заставляя миллионы сердец биться в унисон.
– Тренд, – торжественно произнес он, дегустируя слово на вкус. – Какое возвышенное понятие. Это же дух времени, Zeitgeist, выраженный в массовом устремлении к единой форме. Это когда индивидуальное «я» растворяется в коллективном экстазе новизны, подчиняясь великому закону циклической моды.
Платон Пантелеймонович искренне считал себя просветителем. Для него «тренд» был не просто словом из журнала, а целой философией. Он знал, что тренд – это то, что сегодня на языке у всех, а завтра – в мусорной корзине истории. Это мощная волна, которая поднимает на гребень любую посредственность, если она успела вовремя «заскочить в струю». Будь то повальное увлечение ферментированным чаем или особый покрой брюк – Платон видел в этом сакральную геометрию общества.
В этот момент снизу, со двора, донесся резкий женский смех и звук лопнувшей резинки – это соседская девчонка в слишком коротких шортах пыталась завязать волосы в тугой хвост.
Платон Пантелеймонович замер. Взгляд его, вооруженный пенсне, остекленел, а высокопарность начала стремительно стекать с лица, обнажая нечто более приземленное.
– Тренд, значит... – прохрипел он, вплотную прижавшись лбом к стеклу. – А ведь если по-честному, без этого финтифлюшества, то любой тренд – это просто массовый гон. Вот взять этих девок. Сегодня в тренде «натуральность», а это значит что? Это значит, она подмышки не бреет, зато губищи раскатала так, что в замочную скважину не пролезут. И все как одна!
Он нервно дернул плечом, и халат распахнулся, явив миру несвежую майку.
– Это же чистое скотство, понимаешь? Тренд – это когда одна дала какому-нибудь блогеру, а остальные выстроились в очередь, потому что теперь так «носят». Это же стадное чувство, только прикрытое стразами. Видишь, как она виляет? Это она в тренде «олд мани», типа из приличных. А посмотришь поближе – обычная давалка, просто фильтр на морду наложила модный.
Платон Пантелеймонович дернул свою козлиную бородку и сплюнул прямо на подоконник.
– Весь ваш тренд – это как общая койка в казарме. Сначала все хотят одну и ту же сумку, потом – одну и ту же позу в постели, а в итоге – один и тот же триппер на все поколение. И ведь прут, прут стадом! Если завтра станет трендом ходить с голой задницей и петь псалмы, так они ж первые булки раздвинут и заголосят. Тьфу! Гляди-ка, еще одна пошла... В трендовых колготках в сеточку. Знаем мы эти сети, туда только таких карасей, как я, ловить, чтоб потом за кошелек пощупать. Мода проходит, а чесотка остается, вот тебе и весь основной тренд, мать его за ногу.
Платон Пантелеймонович вдруг замер, озаренный страшной догадкой.
– Постойте... Если сейчас в тренде «осознанность», то это что же получается? Теперь каждая шалашовка будет требовать от меня не только пять минут позора, но и духовного слияния согласно графику? Нет, господа, такая конвергенция нам не нужна. Пойду лучше накапаю валерьянки и перечитаю Канта. Там хотя бы про «вещь в себе», а современные девки – они все «вещи снаружи», да еще и с платным доступом по подписке. Тьфу, срамота высокотехнологичная!
Триггер
Платон Пантелеймонович Похотливый замер за столиком, надувшись, как породистый индюк, пытающийся проглотить истину в последней инстанции. Его пенсне, густо затуманенное парами кофе, превращало его глаза в два мутных яйца-пашот, в которых, по его мнению, отражалась вся скорбь интеллектуальной элиты. Обыватели мельтешили мимо, даже не догадываясь, что сидят в метре от эпицентра мирового смысла, замаскированного под человека в тесном жилете.
«Космос – это лишь неудачно выглаженная скатерть на столе вечности, – величественно рассуждал Платон Пантелеймонович, борясь с непокорной пуговицей на пузе. – Печально, что воля толпы просыпается только при виде бесплатного вайфая, а их представления о прекрасном заканчиваются там, где начинается скидка на прошлогодние смартфоны».
В этот момент за соседним столиком маленький мальчик, игравший с игрушечным револьвером, слишком резко нажал на спусковой крючок. Раздался сухой, металлический щелчок. Пружина внутри механизма сорвалась, приводя в действие боек.
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд остекленел, а мысль, доселе парившая в эмпиреях, хищно спикировала вниз.
– Вы видели это? – обратился он к сидевшей рядом даме в капоре, которая мирно доедала эклер. – Вы осознали механику момента? Это же триггер! Чистейшей воды пусковой элемент, аккумулирующий энергию для неминуемого финала.
Дама испуганно моргнула.
– Ведь что такое триггер в своей метафизической сути? – продолжал Похотливый, и голос его из бархатного баритона начал превращаться в маслянистый шепот. – Это та самая точка невозврата. Малейшее усилие пальца – и механизм, сдерживаемый доселе тугой пружиной, срывается с шептала. Пружина распрямляется, боек бьет в капсюль... Это же, мадам, чистейшая аналогия человеческого естества!
Он подался вперед, и его пенсне сползло на кончик носа.
– Вот вы сидите, такая вся из себя в кружевах, вся такая... недоступная, как теорема Ферма. Но стоит мне найти ваш внутренний триггер, нажать на этот потаенный рычажок под корсетом, и все! Трах-тибидох! Срывает все запоры, пружины в ваших чреслах начинают бешено колотить, и из благородной девицы вы превращаетесь в разгоряченную кобылицу, готовую нестись вскачь по грязным простыням бытия.
Дама поперхнулась кремом, но Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его речь утратила лоск, а слова стали липкими и тяжелыми, как деготь.
– Все эти ваши «ах, оставьте» – это просто тугой взвод. А баба – она как та игрушка: нажми на нужную деталь, и она выстрелит так, что мало не покажется. Вон, посмотри на официантку – идет, бедрами виляет, а сама в башке только и ждет, когда какой-нибудь мужик нажмет на ее «пусковой крючок». И плевать ей тогда на политику и погоду, будет сопеть в подушку, как заведенная машина, пока пружина не сядет. Вся жизнь, милочка, это одна большая грязная кнопка, на которую я, как истинный знаток человеческих... кхм... механизмов, не прочь надавить до самого упора.
Платон Пантелеймонович облизнул губы, в его глазах блеснул нездоровый огонек. Дама, бросив эклер, пулей вылетела из кофейни. Похотливый лишь удовлетворенно хмыкнул и потянулся к чужой чашке кофе. Логика была безупречна.
Трикстер
Платон Пантелеймонович Похотливый застыл у окна кофейни в позе античного оратора, милостиво взирающего на суету петербургской мостовой. В его чертогах разума царил строгий порядок: там велись споры о корреляции котировок на Форексе с миграцией тунца и о том, не является ли нынешний упадок нравов следствием чрезмерного увлечения пастеризацией молока.
– Взгляните, милейший, – произнес он, не оборачиваясь к соседу по столику, но твердо зная, что тот внимает. – Эта небесная хмурь, эти рваные края туч… В них сквозит некая космическая недосказанность. Понимаете ли, мир в своей основе – лишь тонкая вуаль, наброшенная на лик абсолютной истины. Мы тщимся постичь предел сущего, находясь в плену у грубых законов физики.
Сосед, молодой человек в очках, вежливо кивнул.
– Кстати о материи, – продолжал Платон Пантелеймонович, разглаживая галстук. – Вы замечали, как антропология учит нас архетипу Трикстера? Это же центральная ось культуры! Трикстер – это дух беспорядка, плут, ломающий границы. Он и бог, и животное, он создает мир из хаоса, насмехаясь над догмами. Это Гермес, ворующий коров у Аполлона. Это Локи, подрезающий волосы Сиф. Это барон Мюнхгаузен, выворачивающий волка наизнанку, и не ради забавы, а чтобы показать изнанку самого бытия. Это существо, которое живет инстинктом, не зная стыда, и именно через это бесстыдство обновляет застоявшуюся кровь цивилизации.
В этот момент в дверях кофейни появилась пышная дама. Пытаясь сложить зонт, она неловко запуталась в кружевах своего шарфа, споткнулась и, издав негромкое «ой», уронила сумочку. Из сумочки по полу весело покатилась губная помада.
Платон Пантелеймонович замер. Глаза его хищно сузились, а высокопарный лоб покрылся испариной.
– Вот! – воскликнул он, и голос его внезапно сорвался на маслянистый баритон. – Вот вам и Трикстер в чистом виде! Видите, как эта… особа… нарушила статику бытия своим филейным равновесием? Ведь что есть Трикстер? Это существо, движимое низом. А где низ, там и грех. А где грех, там и бабы, простите за прямоту.
Он наклонился к соседу, обдав того запахом дешевого одеколона и крепкого табака.
– Вы посмотрите на эту кобылицу. Она же специально зонтиком возится, чтобы кормой крутануть. Это же чистая биология, мать ее через колено. Трикстер у нее в юбке запутался! Она сейчас помаду поднимать начнет – и вы увидите ту самую «первозданную хаотическую энергию», от которой у честного эрудита пуговицы на брюках лопаются. У них же, у девок, вся эрудиция в коленках запрятана. Гляди, гляди, как нагнулась, стерва! Щас нам покажет и Локи, и барона Мюнхгаузена, и все хозяйство до самого горизонта.