Леонид Карпов – Приключения баронессы Мюнхгаузен. Роман (страница 10)

Моим единственным снаряжением, помимо мачете с инкрустированной слоновой костью рукоятью, был мой неиссякаемый, почти безумный оптимизм. На мне был адаптированный для экспедиций наряд: укороченная амазонка и чулки с узором «дикий леопард». Последние, к слову, настолько идеально имитировали игру света и тени листвы, что мои ноги казались совершенно неуловимыми для взора.

Внезапно, словно призраки из сумрака, возникли они – дюжина ягуаров. Мощные, мускулистые создания с глазами цвета старого червонного золота. Очевидно, они были ошеломлены моим появлением – дама в корсете, не издающая ни единого запаха страха, явно не вписывалась в их картину мира.

– Господа, – произнесла я, медленно опуская мачете, – ваше передвижение лишено всякого изящества. Вы крадетесь по своей земле, словно незадачливые должники мимо бдительного кредитора. Где же ваш врожденный артистизм?

Вожак стаи, внушительный самец с характерным рубцом на ухе, оскалился в ответ. Я не дрогнула. У меня есть кот по кличке Сократ, так что с пушистиками я обращаться умею, а размер тут не имеет значения. Вместо паники я извлекла из своего ридикюля миниатюрную музыкальную шкатулку, которая тут же заиграла менуэт Боккерини, и… начала танцевать.

Это был беспрецедентный вызов самой природе. Я закружилась на узкой тропе, демонстрируя хищникам безукоризненную работу стоп и ту самую «инфернальную» укладку, которая, казалось, все еще слегка искрилась от пережитых ранее приключений. Ягуары, завороженные ритмом и блеском моих глаз, магически притихли, внимательно наблюдая за каждым моим па.

– Раз-два-три, раз-два-три… – отбивала я такт, галантно приглашая вожака за передние лапы.

Только представьте себе эту сюрреалистическую картину: баронесса Мюнхгаузен в самом сердце дикой Амазонии ведет в танце ягуара весом под сто пятьдесят фунтов! Остальные кошки, не желая оставаться в стороне от феерии, тут же разбились на пары. Джунгли наполнились не грозным рычанием, а мягким, ритмичным шорохом лап по траве.

От напряжения и тропической влажности я, хм, начала слегка перегреваться. Одна из моих шелковых подвязок, искусно расшитая черными розетками, предательски лопнула и упала на землю. Вожак мгновенно прижал ее лапой, и, клянусь вам каждым своим ослепительно белым зубом, в этот самый миг его собственные пятна начали удивительным образом трансформироваться, подстраиваясь под узор моего интимного предмета гардероба! Остальные хищники, охваченные коллективным эстетическим экстазом, последовали его примеру и тоже «переоделись».

С тех пор в этих местах ягуары отличаются удивительным, причудливым окрасом – точь-в-точь повторяющим узор моих лучших чулок. А их походка стала настолько грациозной и величественной, что местные индейцы до сих пор принимают их за заколдованных испанских грандов, томящихся под чарами.

Наш импровизированный бал продолжался до самого рассвета. Когда последние аккорды музыки затихли, ягуары были настолько очарованы, что доставили меня до пункта назначения.

Глава XXVi: О том, как я покорила Амазонку и зачем губернатору леопардовый фрак

Чувствую, читатель, ты уже затаил дыхание в ожидании развязки! Мало что может сравниться по накалу с видом дикой стихии, которая внезапно обучилась светскому этикету и реверансам.

Картина была эпическая: я возвращаюсь в Манаус прямиком из дебрей сельвы. И нет, я не плетусь пешком и не борюсь с течением в хлипком каноэ. Я торжественно въезжаю в город верхом на гигантском ягуаре – вожаке стаи, чьи пятна на шкуре теперь загадочным образом дублируют узор моих кружевных подвязок. Следом за нами, выдерживая безупречный строй, шествуют еще одиннадцать хищников. Каждый их шаг – это не охотничий прыжок, а отточенное «па» из нашего полночного менуэта.

На центральной площади нас встретил местный губернатор. Личность монументальная: тяжесть его наград явно перевешивала остатки здравого смысла. Увидев нас у фонтана, он едва не лишился чувств.

– О боги! – выдохнул он, выронив трость. – Баронесса, это же чистое безумие! Вы держите на невидимой привязи саму смерть!

– Оставьте панику, дон Педро, – парировала я, эффектно спрыгивая с пятнистой спины. Мое платье, превратившееся после прогулок по лианам в набор дерзких шелковых лоскутов, явно добавило чиновнику аритмии. – Просто я объяснила этим кошкам, что выпускать когти – это моветон, а истинная грация правит миром.

Вместо того чтобы полакомиться губернаторским горлом, мой зверь подошел к нему и… отвесил изысканный поклон, вытянув мощную лапу. Потрясенный тем, как эстетика победила первобытные инстинкты, дон Педро в тот же день подписал указ о полном запрете охоты.

– Прощайте, мои пятнистые кавалеры! – крикнула я моим верным хищникам при прощании. – Запомните: осанка – это ваш главный козырь!

– Баронесса, – шептал мне губернатор на приеме, не сводя глаз с моей спины (где красовались отпечатки ягуарьих лап – уверяю, сугубо платонические), – раскройте секрет этой власти.

– Секрет прост, Педро, – ответила я, лениво помахивая веером из туканьих перьев. – Триумф ждет не тех, у кого больше пушек, а тех, кто способен заставить свирепого зверя мурлыкать в такт своему пульсу.

Той же ночью губернатор отправил портному срочный заказ на парадный фрак с принтом под ягуара. А я исчезла из города, оставив в джунглях самую галантную стаю в истории. Ходят слухи, что в полнолуние они до сих пор собираются на тайных полянах, чтобы отточить свои поклоны.

Хочешь услышать историю о том, как в Японии я одержала триумфальную победу в конкурсе каллиграфии, используя вместо традиционной кисти собственный локон, смоченный в туши из слез безнадежно влюбленного самурая?

Глава XXViI: О каллиграфии чувств, слезах самурая и о том, почему тушь должна быть теплой

О, мой терпеливый ценитель прекрасного! Вижу по твоему прищуру, что ты уже готов постичь тонкое искусство Востока. Япония – страна, где каждый жест имеет значение, а за каждым веером скрывается тайна, способная заставить зацвести сакуру в любой сезон.

Прибыв в Киото, я оказалась на великом состязании мастеров кисти. Собрались лучшие мудрецы, чьи бороды были длиннее их свитков. Темой конкурса было «Истинное отражение страсти». Каллиграфы рисовали иероглифы, холодные и безупречные, как лед на вершине Фудзи.

– Скучно, господа! – воскликнула я, выходя на помост. – Ваша тушь мертва, а кисти сделаны из меха испуганных барсуков. В них нет огня!

Я подошла к молодому самураю, который стоял в карауле. Он был красив, как стальной клинок, и суров, как кодекс Бусидо. Я подошла к нему вплотную – так близко, что тепло моего дыхания коснулось его шеи, а аромат моей кожи, смешанный с пеплом Этны, проник под его доспехи.

– Скажите, доблестный воин, – прошептала я, коснувшись пальцем его щеки, – вы когда-нибудь чувствовали, как сердце превращается в расплавленный воск?

Его суровость дала трещину. Одна-единственная слеза – чистейшая эссенция подавленного желания – скатилась по его щеке. Я поймала ее в серебряную чашу с тушью. Раствор мгновенно закипел, приобретя небывалую глубину и блеск.

– А теперь – инструмент! – я распустила свои волосы, те самые «инфернальные» кольца, что все еще хранили искру вулкана.

Я отделила один локон, тугой и упругий, и смочила его в этой живой туши. Мой корсет был затянут так, что каждое движение руки отдавалось во всем теле, придавая мазкам невероятную динамику. Я начала писать на огромном шелковом свитке.

Я не просто рисовала – я танцевала каллиграфию. Мои бедра выписывали дуги, а кончик локона летал по шелку, оставляя следы, которые казались живыми. Я написала иероглиф «Сердце», но он был настолько полон энергии, что шелк под ним начал дымиться. Линии были мягкими, как изгиб женского плеча, и резкими, как внезапный укус ревности.

Когда я закончила, воцарилась тишина. Мудрецы пали ниц. Мой иероглиф не просто висел на стене – он пульсировал! Казалось, если поднести к нему руку, можно почувствовать сердцебиение того самого самурая.

– Это не каллиграфия, – выдохнул верховный мастер, – это… откровение.

Я выиграла главный приз – веер из перьев феникса, но важнее было другое: самурай в ту ночь бросил службу и отправился за мной, уверяя, что один мой локон стоит всей философии дзен.

Кстати, тушь из его слез оказалась несмываемой. Говорят, этот свиток до сих пор хранится в тайном храме, и он настолько горяч, что зимой на нем греют руки озябшие паломники.

*

О, мой проницательный читатель, ты только посмотри, как осыпается позолота с древних статуй, обнажая подлинный блеск женского коварства! Давай отвлечемся от моих приключений и заглянем в самое сердце Волшебной страны, где за грозным фасадом мужской власти скрывается еще одна гениальная Мистификаторша Реальности – моя кузина по линии высокого пилотажа и оптических иллюзий.

Слушай же историю о Джейн Гудвиной, ярмарочной баллонистке из Канзаса, которая доказала: чтобы держать в узде целую армию ведьм и заставлять народы видеть мир сквозь изумрудные стекла, вовсе не обязательно быть богом – достаточно просто быть женщиной, умеющей вовремя затянуть шнуровку на своей великой тайне!

Глава XXViII: О Великой и Ужасной Гудвиной, исполнении желаний и «Канзасской настойке»

В Волшебной стране давно шептались, что здешний воздух слишком пропитан цветочной пыльцой и капризами: четыре могущественные ведьмы держали власть в своих холеных руках, и лишь Изумрудный город оставался последним оплотом мужского авторитета.