Леонид Карпов – Блокбастер по цене чашки кофе (страница 7)

Финал наступил внезапно.

У ИИ случился экзистенциальный кризис. На 14-м миллионе страниц алгоритм выдал:

«Герой устал. Я устал. Даже точка в конце этого предложения весит три терабайта. Хватит».

Компьютер Геннадия издал прощальный писк и сгорел, превратившись в кусок бессмысленного кремния. В комнате воцарилась тишина, которую Геннадий не слышал уже полтора года.

Он вышел на улицу, щурясь от настоящего, не сгенерированного солнца. Увидел соседа и захотел сказать «Привет». Но в голове, отравленной бесконечными вариантами, сразу всплыло:

«Он поднял руку, траектория которой напоминала полет раненого лебедя в сумерках Прованса, в то время как его голосовые связки, вибрируя с частотой испуганного кузнечика…»

Геннадий зажмурился, перевел дыхание и просто кивнул. Это был самый короткий и самый лучший текст в его жизни.

В семье Соколовых все были людьми основательными. Дед – кадровый полковник в отставке, чье утро начиналось с построения кота на кухне; отец – инженер-мостостроитель, свято веривший, что СНиПы важнее Библии; и мать – завуч школы, способная одним взглядом подавить восстание в отдельно взятом микрорайоне. И лишь младший сын, Эдуард, рос «не в ту степь».

Все началось с того, что в семь лет Эдик отказался доедать манную кашу, сославшись на «нарушение его права на гастрономическое самоопределение». Дед тогда поперхнулся чаем, а отец задумчиво спросил, не пора ли сдать сына в кадетский корпус, пока «самоопределение» не переросло в пацифизм.

К двадцати годам Эдуард окончательно оформился в семейное недоразумение. Пока домашние обсуждали на кухне геополитику и виды на урожай картошки, Эдик заходил с тыла:

– Папа, ты понимаешь, что твоя картошка – это продукт жесткой иерархической системы? Ты не даешь сорнякам шанса на представительство в почве!

– Эдик, – вздыхал отец, вытирая руки от земли, – если я дам лебеде «право голоса», мы зимой будем грызть свободу слова вместо пюре.

Семейные обеды превращались в ток-шоу.

– Мама, – вещал Эдик, аккуратно отодвигая котлету, – я решил перейти на осознанное потребление. Эта котлета не давала своего согласия на участие в моем обеде.

– Эдик, – парировала мать-завуч, – эта котлета дала согласие еще на этапе фарша. А если ты не съешь гарнир, я лишу тебя «гранта» на интернет до конца месяца.

Главное столкновение произошло, когда Эдуард решил внедрить в семье «институты гражданского общества». Он повесил на холодильник график дежурств, основанный на «принципе добровольной инклюзивности».

– Так, – дед подошел к холодильнику, поправляя очки. – «Понедельник: день свободного самовыражения в области мытья посуды». Это как?

– Это значит, дедуля, что каждый сам решает, готов ли он сегодня взять на себя ответственность перед коллективом, – гордо пояснил Эдик.

К вечеру вторника гора посуды достигла критической массы и начала угрожать суверенитету кухни. Дед, не привыкший к демократическому хаосу, вызвал внука «на ковер».

– Значит так, либерал, – дед постучал пальцем по грязной тарелке. – Сейчас у нас наступает режим «просвещенного абсолютизма». Я – абсолют, ты – просвещаешься. Бери губку и начинай самовыражаться, пока я не ввел санкции в виде конфискации твоего самоката.

Эдик вздохнул, признав поражение перед лицом «силовых структур».

– В этой семье, – пробормотал он, включая воду, – социальный контракт не стоит и бумаги, на которой он написан.

– Зато тарелки блестят! – бодро отозвался отец из гостиной.

В конце концов, семья пришла к консенсусу. Эдику разрешили высказывать любые идеи, но только после того, как он вынесет мусор. А мусор в семье Соколовых выносили строго по уставу – быстро, четко и без лишних дискуссий о свободе выбора мусорного пакета.

*

Оказалось, что у деда-полковника в заначке был не только наградной кортик, но и подшивка крайне специфической литературы по социальной гигиене.

– Вот, смотри, Эдуард, – дед шлепнул на стол распечатку с пугающими графиками. – Статистика – вещь упрямая. Согласно последним закрытым исследованиям, почти все дети с этим именем вырастают, мягко говоря, либералами. Имя создает вибрации, размягчающие волю! Ты не виноват, это все фонетика. Двадцать лет назад мы совершили тактическую ошибку при регистрации, но мы ее исправим.

Семья предъявила ультиматум: либо «либерал Эдик» ищет политического убежища на вокзале, либо гражданин Соколов проходит процедуру ребрендинга.

Через две недели из дверей ЗАГСа вышел Иван. И магия имени сработала мгновенно.

Едва коснувшись новенького паспорта, Ваня почувствовал, как в позвоночнике прорастает стальной стержень, а желание защищать права меньшинств сменяется непреодолимой тягой к дисциплине и крепкому хозяйствованию.

Вернувшись домой, бывший Эдик первым делом выкинул смузи-мейкер.

– Это что за буржуазное излишество? – сурово спросил Иван, глядя на онемевшую мать. – Мама, почему борщ не по расписанию? И почему у нас кот до сих пор не чипирован и не привлечен к охране периметра?

Дед довольно крякнул, а отец едва успевал записывать рацпредложения. Иван развил бурную деятельность:

1. Приватизировал кухонный диван, объявив его зоной прямого президентского управления.

2. Ввел комендантский час для телевизора: теперь там смотрели только новости агрохолдингов и документалки про танковые клинья.

3. Либерализм был официально признан «ошибкой софта», а старые худи Ваня торжественно сжег во дворе, заявив, что «оверсайз – это маскировка для тех, кому есть что скрывать от военкомата».

– Ванечка, – робко спросила мать через неделю, – может, ты хоть немного отдохнешь? Сходишь в кофейню…

– В кофейню? – Иван сузил глаза. – Чтобы кормить транснациональные корпорации? Нет, мать. Дай-ка мне лучше справочник СНиПов. Я посмотрел на наш балкон – там явное нарушение несущих конструкций и идеологический беспорядок.

Дед, глядя на то, как внук строит отца за неправильный хват молотка, впервые в жизни слегка занервничал.

– Слышь, Алексеич, – шепнул дед своему сыну, – может, зря мы так радикально? Раньше он хоть просто ныл про свободы, а теперь он нас самих в ГУЛАГ за немытую чашку сдаст…

Но Иван уже не слушал. Он стоял у окна, сурово всматривался в горизонт и думал о том, что пора бы уже навести порядок в этом ТСЖ.

*

Диктатура Ивана оказалась настолько суровой, что семья взмолилась о пощаде: дед уже не мог слышать про «устав кухонного караула», а матери надоело сдавать отчеты по расходу соли. В итоге на семейном совете было принято волевое решение – искать компромисс и снова менять паспорт, чтобы превратить деспотичного Ивана в нечто более сбалансированное.

Имя Александр сработало коварно: оно не вытеснило Эдика и не закрепило Ивана, а создало внутри парня аномальную «зону многовекторности». Семья Соколовых быстро поняла, что монолитный диктатор Ваня был куда предсказуемее этого идеологического гибрида.

Жизнь в квартире превратилась в игру «Угадай режим».

По четным числам Александр просыпался Иваном. Он выходил из комнаты в дедовской тельняшке, требовал заварить чифирь и сурово инспектировал стратегические запасы гречки.

– Отец, почему мешок не запечатан сургучом? – гремел он. – В случае осады долгоносики станут нашей пятой колонной! Мать, отставить разброд в холодильнике, сыр построить по росту!

Но наступало нечетное число, и на кухню являлся Эдик, запертый в теле Александра. Он надевал ту же тельняшку, но повязывал ее как стильный шарф и заявлял:

– Друзья, я провел аудит наших запасов. Эта гречка неэтична, она росла в атмосфере принуждения. Нам нужен эко-нут и медитативная музыка во время засолки огурцов, иначе у овощей заблокируются чакры.

– Саня, какие чакры? – стонал дед. – Вчера ты требовал огурцы в армейский паек записывать!

– То был вчерашний дискурс, дедуля. Сегодня у нас день принятия и органического земледелия.

К концу месяца у отца начался нервный тик, а кот Барсик вообще перестал выходить из-под дивана, не понимая, будут его сегодня строить по уставу или чесать пузо под лекции о защите прав домашних животных.

Кульминация наступила 31-го числа. Календарь запутался, и Александр выдал «системную ошибку». Он вышел к завтраку в камуфляжных штанах и с розовым смузи в руках.

– Значит так, – объявил он. – Я принял волевое решение. Мы вводим либеральную диктатуру. Свобода слова теперь обязательна для всех в приказном порядке. Кто не будет самовыражаться по графику – лишается пайки и отправляется на гауптвахту слушать подкасты о толерантности.

Дед молча положил паспорт внука на стол и пододвинул к отцу ручку.

– Пиши, Алексеич, – хрипло сказал полковник. – Пиши заявление обратно на Эдика. Пусть лучше ноет про права человека, чем строит нас во фрунт ради защиты прав одуванчиков. Мы к такой «многовекторности» не готовы, у нас от его реформ уже когнитивный диссонанс в районе желудка.

Так Александр снова стал Эдиком. Семья вздохнула с облегчением: лучше понятный враг режима на кухне, чем непредсказуемый «Саша», у которого левая рука голосует за реформы, а правая – тянется к нагайке.

Геннадий и Люся жили вместе пятый год. Это был тот золотой период отношений, когда фраза «Я хочу тебя» означала, что Люся хочет, чтобы Гена вынес мусор.

Все началось с того, что Геннадий завел аккаунт в новой соцсети для «успешных визуализаторов». Алгоритм там был беспощадный: он не просто ретушировал прыщи, он пересобирал человека из запчастей его несбывшихся мечтаний. Через неделю в телефоне Гены поселился Генри.