Леонид Карпов – Багиня. Росказы (страница 2)

Зал ахнул. Оркестр сбился с ритма.

– Боже мой! – воскликнула герцогиня, выплевывая фиалку. – Какая экспрессия! Какое современное прочтение классики!

Граф, не растерявшись, мгновенно встал на одно колено (волоча за собой ногу Маркизы) и воскликнул на весь зал:

– Это аллегория, дамы и господа! «Неразрывные узы любви»! Мы с Маркизой репетировали этот номер три недели, чтобы показать вам всю тяжесть... э-э... привязанности!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то из дам даже всплакнул, решив, что это самый романтичный жест года.

Позже, спрятавшись на балконе и наконец-то отлепив злосчастный бант, Маркиза перевела дух.

– Граф, вы лжец, авантюрист и полный идиот.

– Именно поэтому вы выпьете со мной это ворованное шампанское, Маркиза? – он протянул ей бокал.

– Именно поэтому, – вздохнула она. – Но если вы завтра придете ко мне без запасной пары обуви, я прикажу Жан-Люку запереть вас в шкафу с корсетами.

*

Утро в особняке Маркизы де Ля Шпилька началось не с пения птиц, а с грохота упавшего подноса. Горничная Фаншетта, чьи глаза светились ярче утреннего солнца (и явно не от радости за хозяйку), вошла в будуар с какой-то бумагой.

– Мадам, – пропела Фаншетта, делая реверанс такой глубины, что едва не зачерпнула подолом кофейник. – На кухонной лестнице найден листок. Почерк Графа, аромат его одеколона «Одинокий фавн». Кажется, он пытался написать оду вашим ногам, но запутался в рифмах. В нем «неразрывные узы» соседствуют с «атласными конфузами», а в конце приписка: «Проверить, не потеряла ли Маркиза подвязку в корзине с чепцами».

Маркиза, чей утренний чепец напоминал взбитое облако с легким налетом похмельной меланхолии, поперхнулась горячим шоколадом.

– Дай сюда! – выхватила она бумагу. – Этот идиот решил закрепить успех нашего «перформанса» литературным трудом?

В этот момент в дверь поскреблись. Вошел Граф. Он выглядел так, будто всю ночь сражался с ветряными мельницами, и мельницы победили: камзол был застегнут на одну пуговицу выше положенного, а в руках он сжимал букет увядших астр, которые, судя по виду, отобрал у садовника в честном бою.

– Маркиза! Я пришел смыть позор... или хотя бы позавтракать, – провозгласил он, падая в кресло. – Вы видели утренний листок? Весь Париж обсуждает наш «танец страсти». Герцогиня де Боа уже заказала себе такие же липкие банты на туфли!

– Граф, – ледяным тоном произнесла Маркиза, махая перед его носом письмом. – Ваша муза нуждается в порке. Фаншетта нашла это. Если ваша ода попадет в руки кляузников из «Версальского вестника», нас сошлют в провинцию выращивать репу раньше, чем вы допьете этот кофе! А уж если узнает муж…

Граф побледнел, глядя на Фаншетту. Горничная многозначительно поправила фартук.

– Ах, мадам... Память у меня такая короткая... – вздохнула девушка. – Вот если бы у меня были те коралловые бусы, что вы обещали на Пасху... я бы сразу забыла, как читать.

Маркиза и Граф переглянулись. Юмор ситуации заключался в том, что в будуаре власть всегда переходит к тому, кто держит в руках поднос или метлу.

– Фаншетта, – вкрадчиво начал Граф, доставая из кошелька золотой, – а не кажется ли вам, что эти бусы будут идеально смотреться с абонементом в оперу для вашего... как его... кучера Пьера?

– Кажется, Ваше Сиятельство, – просияла девица, ловко пряча монету в корсаж. – И стихи, теперь я вижу, вовсе не про конфузы, а про... арбузы! Чистое искусство.

Когда горничная скрылась, Маркиза швырнула в Графа круассаном.

– Вы разорите меня своим «искусством»! Теперь нам нужно срочно придумать, как выглядеть прилично на сегодняшнем приеме у министра финансов.

– У меня есть идея, – Граф хитро прищурился, вытирая крошки с жабо. – Мы скажем, что неуклюжесть – это новый писк моды. Я уже заказал нам две одинаковые трости с набалдашниками в виде сплетенных змей.

– Змей? – Маркиза приподняла бровь. – Символично. Одна – я, другой – вы.

*

Завтрак только начал переходить в стадию конструктивного обмена колкостями, как вдруг снизу донесся звук, от которого у Графа задрожал кофий, а у Маркизы – стратегические запасы хладнокровия. Это был не просто стук. Это был грохот сапог, которые привыкли топтать не паркет Версаля, а грязь Пруссии.

– Моя жена! Моя крепость! Мои погреба! – взревел голос, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре.

– Муж... – выдохнула Маркиза, мгновенно превращаясь из светской львицы в испуганного воробья. – Полковник де Ля Шпилька. Он же должен был осаждать крепость под Магдебургом еще минимум полгода!

– Видимо, крепость сдалась от одного его голоса, – прошептал Граф, лихорадочно озираясь в поисках выхода. – Маркиза, шкаф? Окно? Камин?

– В камине огонь, в окне – кусты с шипами, а в шкафу – мои новые платья, там нет места даже для вашей совести! – отрезала она. – Быстро! Прыгайте на кушетку и накройтесь моим кринолином!

Граф, проявив чудеса акробатики, на которые не был способен даже во время вчерашнего менуэта, нырнул под гору атласа и кружев. Маркиза едва успела набросить сверху шаль и принять позу «я читаю псалтирь и скучаю по супругу», как дверь вылетела с петель.

Ворвался Полковник. Он был покрыт дорожной пылью, пороховым дымом и неукротимым желанием немедленно получить свою порцию семейного счастья.

– Жюли! – взревел он, хватая Маркизу в охапку так, что у нее потемнело в глазах. – Я скакал три дня без продыху! Король дал мне отпуск за взятие редута! Но что это? Почему в твоем будуаре пахнет... – он принюхался, – мужским парфюмом «Весенний вепрь» и страхом?

– Это... это новые притирания от мигрени, дорогой! – пискнула Маркиза. – А запах страха – это мой восторг от твоего внезапного появления! Но почему ты смотришь на мою кушетку?

Полковник нахмурился. Кушетка, вопреки законам физики, слегка подергивалась. У Графа под кринолином случился приступ аллергии на ту самую пудру, которой Жан-Люк щедро посыпал комнату с утра.

– Почему твоя мебель шевелится, Жюли? – Полковник медленно потянул из ножен саблю. – В Магдебурге так шевелились только мешки с порохом перед взрывом.

– Это... это моль! – отчаянно воскликнула Маркиза, прыгая сверху на гору ткани, прямо на то место, где предположительно находилась спина Графа. – Очень крупная, породистая моль! Я пытаюсь ее задавить!

В этот момент из-под юбок раздалось приглушенное, но отчетливое: «Апчхи!»

Полковник замер. Маркиза зажмурилась.

– Жюли, – медленно произнес муж, – с каких это пор моль чихает баритоном?

*

Полковник де Ля Шпилька занес саблю над кушеткой, как палач над плахой. Маркиза, чувствуя, как под ней отчаянно извивается «моль» в шелковых панталонах, выдала шедевр импровизации.

– Стой, монстр! – закричала она, загораживая собой гору кружев. – Ты убьешь достояние короны! Это не моль! Это... секретный акустический эксперимент Его Величества!

Полковник замер, и кончик сабли дрогнул.

– Эксперимент? В моем будуаре? С чихающим баритоном?

– Именно! – Маркиза вдохновенно замахала веером, создавая дымовую завесу из пудры. – Министр финансов лично просил меня протестировать «Живое эхо». Под этой тканью спрятан... новейший механизм из Голландии, который повторяет звуки хозяина дома, чтобы создавать иллюзию присутствия! Он чихнул, потому что учуял твою героическую дорожную пыль, о мой герой!

Граф под кринолином, сообразивший, что это его единственный шанс не превратиться в шашлык, выдал второе «Апчхи!», но на октаву выше, имитируя механический скрип.

– Слышишь? – торжествующе воскликнула Маркиза. – Он калибруется!

Полковник, чей интеллект был заточен под взятие редутов, а не под разгадывание дамских интриг, подозрительно прищурился.

– Механизм, говоришь? А ну-ка, пусть он скажет: «Полковник – гроза Пруссии!»

Наступила тишина. Маркиза впилась ногтями в обивку кушетки, посылая Графу невербальный сигнал: «Говори, или я сама тебя придушу!»

Из-под юбок донесся приглушенный, металлический, но пугающе знакомый голос Ришелье:

– Пол-л-лков-в-вник – гр-р-роза Пр-р-руссии... И-и-ик!

– Он еще и икает? – удивился муж.

– Это шестеренки смазки просят! – быстро вставила Маркиза. – Видишь, дорогой, как наука шагнула вперед? А теперь, мой грозный лев, иди в ванную, смой кровь врагов, а я... я вызову Жан-Люка, чтобы он унес этот хрупкий прибор в мастерскую.

Когда шаги Полковника затихли в недрах дома, из-под горы атласа показался Граф. Он был красный, потный и с клоком кружев во рту.

– Маркиза, – прохрипел он, выбираясь на свет, – я официально заявляю: шпионаж в тылу врага легче, чем быть вашей кушеткой.

– Уходите через балкон, «механический икальщик»! – прошипела она, заталкивая его в сторону окна. – И если я увижу вас завтра без официального приглашения, я скажу мужу, что прибор сломался и его нужно порубить на дрова!

Граф перемахнул через перила, на лету зацепившись париком за ветку жасмина. А Маркиза, поправив прическу, крикнула в сторону ванной:

– Дорогой, а ты привез мне из Магдебурга те трофейные изумруды, о которых писал в письме между вторым и третьим штурмом?

*

Вечерний раут у графини де Монпансье был в самом разгаре, когда в залу вошел Полковник де Ля Шпилька. Он сиял, как свежевычищенная кираса, и вел под руку супругу, чья улыбка была такой ослепительной, что могла бы служить маяком для заблудших кораблей.

– Жюли, душа моя, – гремел Полковник на всю залу, – я чувствую себя обновленным! Ванна, чистый камзол и осознание того, что наука не стоит на месте... Кстати, где тот мастер, что изобрел твое «Живое эхо»? Я хочу пожать ему руку!