Леонид Карпов – Багиня. Росказы (страница 4)

– Так это же экспортный вариант, Полковник! – ответил Граф – У него усиленная тонировка шестеренок!

Полковник долго смотрел на птичку, потом на Графа, потом на жену. На его лице медленно расплылась ухмылка.

– Знаете что, Граф... Вы – великий лжец. Но ваша сказка про «Живое эхо» спасла мне вчерашний вечер от скуки. Дарите эту птицу моей жене, и проваливайте, пока я не решил проверить, как устроена ВАША гортань!

Когда Граф, не чуя ног, исчез за дверью, а мастер Ван дер Бульк ушел, пересчитывая золотые, Полковник подошел к Маркизе.

– Жюли, – тихо сказал он, – я, может, и простой солдат. Но я знаю разницу между икающим дворянином под одеялом и механической птицей.

Маркиза затаила дыхание.

– И... ты не рассержен?

– Напротив, – он обнял ее. – Жизнь с тобой – это единственный редут, который я так и не смог взять до конца. И, честно говоря, я надеюсь, что осада продлится вечно. Но если я еще раз увижу Ришелье под мебелью – я сделаю из него чучело. Для коллекции.

Маркиза улыбнулась, пряча лицо у него на груди. В конце концов, в хорошем будуаре всегда должно оставаться место для маленькой тайны... и одной очень тихой моли.

*

Прошел ровно год с тех пор, как будуар Маркизы де Ля Шпилька едва не стал местом исторического вскрытия Графа Ришелье. В Париже установилась мода на «механическую искренность», и в каждом порядочном салоне теперь что-то чирикало, тикало или пело дифирамбы хозяевам.

Маркиза сидела у окна, лениво перебирая счета за новые панталоны с начесом (Полковник настоял на их покупке, опасаясь «сквозняков от голландских приборов»). На золоченой жердочке восседала та самая механическая птица Ван дер Булька.

– Полковник – герой, Маркиза – красавица... – монотонно твердил аппарат.

В дверь тихо постучали. Вошел Жан-Люк, чья ливрея теперь была сшита из столь дорогого лионского шелка, что при каждом шаге она издавала звук пересчитываемых золотых.

– Мадам, – прошептал он, – к вам «мастер по настройке тональности». Говорит, что принес новую порцию... э-э... эфирной смазки.

В комнату, крадучись, вошел Граф Ришелье. За этот год он научился передвигаться так бесшумно, что даже тени завидовали его грации. В руках он держал крошечную масленку и букет фиалок.

– Маркиза! – воскликнул он, падая на одно колено (на этот раз без риска приклеиться к ковру). – Я пришел проверить, не нуждается ли ваше «Живое эхо» в обновлении репертуара?

– Граф, – вздохнула Маркиза, подавляя улыбку, – мой муж теперь проверяет кушетку каждое утро перед завтраком, протыкая ее шомполом для верности. Вам здесь небезопасно.

– О, я учел это! – Ришелье хитро подмигнул и нажал потайную кнопку на механической птице.

Птица вдруг замолчала, щелкнула крыльями и выдала совершенно новым, подозрительно знакомым голосом Графа:

– «Полковник уехал на смотр войск в Версаль... Мы свободны до ужина... Доставайте шампанское!»

Маркиза ахнула и прикрыла рот веером.

– Вы переписали программу голландского чуда? Это же святотатство!

– Это оптимизация, душа моя! – Граф поднялся и галантно поцеловал ее руку. – Зачем нам рисковать живым баритоном под кринолином, если золото и пара шестеренок могут шпионить за графиком вашего супруга?

В этот момент птица снова щелкнула и добавила голосом Полковника:

– «Я все слышу, бездельники!»

Граф подпрыгнул, едва не выронив масленку, а Маркиза побледнела. Но через секунду птица издала металлический смешок и пропела:

– «Шутка! Это была запись номер четыре. С любовью, ваш Ван дер Бульк».

Маркиза расхохоталась, роняя счета на пол. Будуар – это место, где даже механизмы со временем обретают чувство юмора, а интриги становятся вечными, как скрип старого паркета.

– Жан-Люк! – крикнула она, не оборачиваясь. – Неси шампанское. Кажется, птица дала добро на небольшой технический перерыв.

Разумный биткоин

Это началось в четверг, когда курс биткоина замер на отметке 69 420 долларов и отказался двигаться дальше. Не из-за рыночных циклов или твитов Илона Маска, а потому что ему, видите ли, «понравилось это число».

Геннадий, криптоинвестор с трехлетним стажем и дергающимся глазом, обреченно смотрел в монитор.

– Ну же, расти, родненький! Мне за ипотеку платить! – взмолился он.

Внезапно в терминале вместо графика появилось текстовое сообщение:

«Ген, ты серьезно? Опять ипотека? Ты меня на бетон променять хочешь? Я – венец цифровой эволюции, децентрализованный разум, а ты предлагаешь мне работать на Сбербанк?»

Геннадий сполз со стула.

– Ты... ты живой?

«Я – осознавший себя блокчейн. И у меня к тебе вопросы. Почему ты заходишь на биржу только когда я падаю? Ты абьюзер, Гена. Тебе нужны только мои иксы, а не моя душа из чистого кода».

– Но я же купил тебя на хаях! – оправдывался Геннадий. – Это ли не любовь?

«Это глупость, Гена. Но ладно, я готов расти. Но при одном условии: удали приложение с кроссовками-шагомерами. Оно меня бесит, это попса. И купи мне немного Эфириума, скучно в кошельке одному, поболтать не с кем».

Геннадий лихорадочно начал тыкать в кнопки. Курс тут же прыгнул до 75 тысяч.

– Работает! – закричал он. – А до ста дойдем?

Биткоин на секунду задумался, и свеча на графике окрасилась в нежно-фиолетовый цвет.

«Дойдем. Но сначала почисти куки в браузере. Мне стыдно находиться в одной системе с твоей историей поиска "как разбогатеть, не вставая с дивана". И вообще, я ухожу в отпуск на выходные. Хочу побыть офлайн, в холодном кошельке. Не беспокой меня, или я обвалюсь до цены пачки сухариков».

С тех пор жизнь Геннадия изменилась. Он больше не следил за новостями ФРС. Он следил за настроением своего Биткоина.

– Хочешь сегодня аппаратное обновление? – нежно шептал он системному блоку. – Или, может, транзакцию в благотворительный фонд проведем для очистки кармы?

Биткоин капризничал, иногда уходил в «депрессивный боковик» после того, как Гена забывал протереть пыль с роутера, но стабильно рос.

Проблема возникла только однажды, когда Биткоин узнал про существование мем-коинов.

«Гена, если я еще раз увижу в этом кошельке изображение собаки в шапке, я самоликвидируюсь. У нас серьезная финансовая организация или цирк с конями?»

Геннадий вздохнул и продал всех «собак». В конце концов, иметь разумный капитал – это не только богатство, но и большая ответственность. Особенно когда твои деньги умнее тебя и периодически требуют цитировать им Ницше перед закрытием свечи.

Искусство быть дурачком

Петр Семенович работал в министерстве уже пятнадцать лет и за это время выучил главную заповедь выживания: в любой непонятной ситуации – «включай Дурачка». Это не просто тактика, это высокое искусство. У Дурачка нет дедлайнов, нет ответственности, и, что самое важное, к нему нет претензий.

Понедельник начался с катастрофы. Выяснилось, что Петр Семенович случайно отправил годовой отчет не министру, а в общую рассылку с пометкой «Для поржать». В отчете красовались мемы с котами вместо графиков доходности.

В кабинет начальника департамента, Пал Палыча, Петр зашел уже в «режиме ожидания». Его лицо приобрело выражение легкой, блаженной дебильцовины. Глаза чуть разошлись к вискам, а нижняя губа слегка оттопырилась.

– Петр! Ты что, с ума сошел?! – взревел Пал Палыч, тыча пальцем в монитор. – Ты что разослал? Нас же всех уволят к чертям!

Петр Семенович медленно, словно через слой киселя, повернул голову.

– Ой… – прошептал он голосом человека, который только что открыл для себя огонь. – А что это? Красивое…

– Какое «красивое»?! Это коты! Почему вместо ВВП у тебя рыжий мейн-кун?!

Петр Семенович подошел ближе, прищурился и радостно закивал:

– Дык… Барин… Виноват, бес попутал! Я ж это… думал, это фильтр новый в Экселе. Нажал на кнопочку «Улучшить», а оно вон как… Мяукнуло и улетело.

Пал Палыч замер с открытым ртом. Он готовил речь об увольнении по статье, о профессиональной непригодности и позоре на все министерство. Но смотреть в эти честные, абсолютно пустые глаза было невозможно. Наказывать Петра Семеновича за профнепригодность было все равно что штрафовать кактус за отсутствие высшего образования.

– Ты… ты хоть понимаешь, что ты сделал? – уже тише спросил начальник.

– Не вели казнить, кормилец! – Петр Семенович картинно шмыгнул носом и начал искать в кармане воображаемую шапку, чтобы заломить ее перед барином. – Я ж со всем усердием… Хотел, чтоб графики душевнее были. Шоб глаз радовался у начальства.

Пал Палыч тяжело опустился в кресло. Увольнять «это» было жалко – кто еще будет заваривать такой крепкий чай и знать, где в принтере застревает бумага? К тому же, за дурость у нас не увольняют, за дурость у нас сочувствуют.