Леонид Карнаухов – Веселый ветер. Записки мореплавателя (страница 2)
– You have many girlfriends?
– Plenty, – буркнул я в ответ, расплатился и пошел восвояси. Задание было выполнено, хотя и частично. Мы предполагали взять по двадцать флаконов.
Вторым портом выгрузки нам номинировали Крикси. Что это за зверь и с чем его едят никто не знал. На картах мы его не нашли. Пришлось запрашивать в пароходстве координаты. Нам прислали координаты точки в устье реки Крауч, где нужно было брать лоцмана. Это место уже находилось на востоке Англии, чуть севернее Лондона. Оказалось, что это маленькая деревенька, в которой есть два причала и королевский яхт-клуб. К месту приема лоцмана мы подошли утром в воскресенье. Лоцман, поднявшийся на борт, был чем-то похож на советского актера Ростислава Плятта, только несколько сухощавее. Фамилия его была Тэтчер. Когда мы вошли в речку, утренний туман сгустился так, что бака не было видно. А тут еще все владельцы яхт королевского яхт-клуба, как водится, в воскресенье вышли в море. Вернее, в речку. Мы включили тифон, и под его утробное рычание двигались по реке, а вокруг нас беспорядочно сновали все эти яхты. Они еще норовили подойти поближе, чтобы рассмотреть Russian ship как следует. Тэтчер уткнулся в тубус радара и стоял, не поднимая головы, наблюдая за яхтами.
Тут на мостик явилась Екатерина с подносом, на котором были чай, кофе и канапе с дефицитной твердой колбасой и сыром для лоцмана. Откидной столик для всего этого находился как раз рядом с радаром, у которого он стоял. Катька установила поднос на столик и, не торопясь покидать место действия, задержалась там, то и дело без нужды поправляя чашки и ложки. Ей, видимо, было интересно все происходящее. Хотя, повторюсь, из-за тумана вокруг почти ничего не было видно. Тэтчер боковым зрением уловил это шевеление справа от себя, вынул голову из тубуса, посмотрел на буфетчицу и опять уткнулся в радар, но ненадолго. Через пару секунд он снова поднял голову и снова уставился на буфетчицу. При этом в радар он смотреть прекратил. Было видно, что его взгляд направлен не в лицо Катерины, а несколько ниже. Платов нервно заерзал в своем капитанском кресле. Тут мне пришлось вмешаться, поскольку старпом на судне как раз и предназначен для решения всяческих подобных проблем. Я подошел к буфетчице и сказал: «Екатерина Дмитриевна, покиньте мостик, не мешайте управлять судном». Катька хихикнула и выкатилась с мостика. Пришвартовались мы благополучно.
Сразу после швартовки на борт поднялась английская таможня – парень и девушка. Формальности заняли минут пять, а потом Мастер предложил им выпить, на что они с радостью согласились. В конце восьмидесятых русские были популярны, да и нам тоже хотелось пообщаться с жителями Туманного Альбиона. Девушка-таможенница сообщила, что ближайший город находится в пяти милях отсюда, но зато здесь есть два паба, один в яхт-клубе, а второй в небольшой гостинице. Мы правда ее не сразу поняли, она говорила «побс» вместо «пабс», «трукс» вместо «тракс». И ее напарник пояснил: «Не обращайте внимания, она из Ливерпуля».
По ее наводке и отпросившись у Платова, мы с Аркахой решили вечером пойти и продолжить общение с местным населением. Причем одели форму, подумав, что так общение станет более вероятным. Крикси был довольно унылым местом, два причала, слева яхт-клуб, справа небольшая гостиница и все. Первым делом мы отправились налево, в бар яхт-клуба.
В тот период мы изрядно подсели на джин-тоник. И то, и другое покупалось за границей, правда по сниженным ценам tax-free, у шипчандлеров, фирм, у которых закупали продукты. Считалось, что джин должен быть исключительно «Gordon's», а тоник, в обязательном порядке, «Schweppes». Однажды, вернувшись из рейса, я не обнаружил дома оставленную ранее бутылку джина. Нина объяснила, что все выпил дядя Вася, наш сосед, плотник и пьяница. Он, по просьбе Нины, что-то чинил у нас в квартире. Водка в эпоху поздней перестройки продавалась по талонам и в тот момент в квартире отсутствовала. Вот она и угощала дядю Васю джином «Gordon's» в качестве платы за работу. Моим сорока-пятиградусным валютным джином! Облом был полный. А дяде Васе, по ее словам, джин понравился. Елкой пахнет.
В баре яхт-клуба народу было не много. Яхтсмены, видимо, уже разъехались по домам. Просидев часа полтора и употребив по три порции джин-тоника (два фунта стакан), мы решили перейти в бар гостиницы. Там тоже столпотворения не наблюдалось. Один местный житель, правда, подошел к нашему столику и спросил: «Вы, что, офицеры с этого русского теплохода?» Получив утвердительный ответ, он удалился. Видимо, это было все, что его интересовало.
На следующий день нас быстро выгрузили, и мы снова отправились в море. Зашли, как водится, в Гент, погрузили сталь в рулонах на комбинате Сидмар, и домой, вернее в Выборг. Рейс получился недолгим.
В Выборг мы пришли 6-го декабря. А в тот момент, когда «Костромалес» брал лоцмана, наши жены садились в электричку на Финляндском вокзале. Обычно жены на приход привозили что-нибудь вкусное, и что-нибудь выпить. Часто шампанское. На этот раз, возмущенные самим наличием на борту привлекательной буфетчицы, Нина, Ленка Кулик и примкнувшая к ним жена токаря начали употреблять все это прямо в электричке. На троих, так сказать. На борт они ворвались штурмом, как осаждающие врываются в ворота вражеской крепости. Надстройка вздрогнула.
– Кулëк, ты где? Выходи, подлый трус! – кричала Ленка и размахивала сумочкой. Кулик опрометчиво вышел и получил несколько раз сумочкой по кучерявой голове. Он схватил свою жену в охапку и потащил по трапу вниз, на берег. Они пропали из вида среди рулонов стали и пакетов с пилолесом, и вернулись только часа через три. Позже я назвал все это Куликовской битвой. Нина, из солидарности, тоже не отставала от подруги. Она и трезвая была способна устроить вселенский скандал, а тут, выпив, просто разошлась не на шутку. Я был обвинен в неверности, полигамии, мужском шовинизме и в других смертных грехах. К счастью, выпили они очень сильно, и надолго ее не хватило. Нина утомилась и прилегла.
Платов потом деликатно спрашивал,
– Леонид Павлович, что это было?
– Ничего страшного, Евгений Владимирович, все уже в порядке.
– А, по-моему, женщины были чем-то недовольны.
Стоянка в Выборге тоже оказалась короткой. Через пару дней мы ушли грузиться досками в Финляндию. Когда я после вахты спустился в каюту, там было чисто убрано. Катька постаралась. Уборка в каютах старшего комсостава входила в обязанность буфетчицы. На столе под стеклом, среди документов и схем, лежал какой-то незнакомый клочок бумаги. Что это? Послание? Мне? От Катерины? При ближайшем рассмотрении оказалась, что это вырезка из журнала «Огонек». Такая картинка-карикатура. На картинке пиратский корабль возвращался из плавания. Он несся к берегу на всех парусах. На борту довольная команда подпрыгивала, в ожидании радостной встречи с родней. А на берегу стояли женщины, видимо жены. У них был грозный и зловещий вид, и они были вооружены скалками, поварешками и другой кухонной утварью. Весь их вид, как-бы говорил,
– Вот только подойдите! Только сойдите на берег! Мы вам устроим!
Подписи под картинкой не было.
Рейс на Средиземку
В воздухе стоял приятный аромат пиленой древесины. Мы грузились досками в Финляндии, в порту Хамина. Портальные краны с визгом опускали пакеты в утробу трюмов, а неспешные финские грузчики укладывали их рядами от борта до борта.
В этом запахе чувствовалось что-то до боли знакомое и родное. И неудивительно. Доски были напилены из нашего русского леса. Огромный советский речной флот вывозил из речных портов и портопунктов кругляк в Финляндию и соседнюю Швецию, где его пилили, укладывали в аккуратные пакеты, обертывали бумагой с логотипом и названием экспортера и продавали, но уже по более высокой цене. В Союзе тоже пилили лес и тоже продавали за границу, но, видимо, его было так много, что распилить все лесопилок не хватало. Вот и трудились все эти Волго-Балты, Балтийские и Сормовские, вывозя кругляк в Скандинавию в огромных количествах. А наши же морские лесовозы фрахтовались для дальнейшей его перевозки в Европу и в Средиземноморье. Такая вот коммерция.
Но меня в тот момент волновала коммерция другого рода. Тогда в Финке, где я был впервые, действовало что-то типа сухого закона. Спиртное продавалось только в специализированных магазинах по диким ценам. Финские туристы в Ленинграде отрывались по полной, а рейсы пассажирских паромов из Скандинавии называли «пьяными» рейсами. В общем русская водка там шла очень хорошо, и упустить такую возможность было бы крайне опрометчиво.
Таможенные правила позволяли вывезти один литр крепких напитков, то есть две бутылки. И у каждого члена экипажа эти две бутылки на отход имелись. Но две бутылки – это не бизнес. Стоянка в Выборге у нас вышла короткой, бегать по магазинам за водкой и тайком проносить ее в порт было некогда и опасно. Я договорился на базе Торгмортранса, где мы получали продукты, и мне привезли прямо на борт три ящика водки, то есть шестьдесят бутылок. Сейчас они стояли в каюте Сэконда и их нужно было срочно продать. Не пить же самим.
Финские грузчики в одинаковых утепленных синих комбинезонах и белых касках усердно занимались своим делом и вопросов о водке не задавали. Я подошел к старшему стивидору и деликатно спросил: