Леонид Каганов – Моя космонавтика и другие истории (страница 7)
– А раньше я не слышал?
– Нет.
– А раньше ты не слышала, что я говорю?
– Слышала. Что я урод. Что я психический инвалид. Что я проблема в доме. Что если бы не я, вы бы с мамой были счастливы.
– Господи, стыдно как, – я закрыл лицо руками.
– Не переживай, мне все так говорят! – успокоила Настюша. – Я привыкла. И в школе, и в магазине, и на улице, и врачи в больнице. И мама тоже так говорит.
– Настюша, поверь, но я…
– А я знаю. Это ты тоже говорил. Что хочешь меня вылечить, что готов ради этого на все.
– Охренеть. – Я глянул на часы. – Ладно, пока у вас внизу магазинчик работает, я сбегаю куплю тебе еды… – И вдруг осекся. – Черт, там прилавок, надо говорить с продавцом…
– Ты теперь не умеешь покупать еду? – догадалась Настюша.
– Теперь не умею, – признался я.
– Значит, у тебя теперь синдром Клеймера?
Я задумался.
– Ну да, – сказал я наконец. – Это все объясняет. У меня теперь синдром Клеймера.
– Ты заразился от меня? – испугалась Настюша.
– Нет, что ты. Совсем в другом месте.
– Хочешь, я научу тебя покупать еду?
Я посмотрел на Настюшу. Она не шутила.
– Ты? Научишь меня?! Покупать еду?
– Ну да. А кто тебя еще научит? У меня девять лет синдром Клеймера. Я многому научилась. Даже в школу теперь хожу.
Мы возвращались из магазина. Одной рукой я держал Настюшину ладошку, другой – пакет с продуктами. Настюша терпеливо объясняла мне новые правила жизни.
– Говори коротко. Чем меньше слов – тем понятнее. Очень помогает указывать пальцем. Дайте этот кефир, это молоко, триста грамм этой колбасы. Если человек противный – не говори с ним никогда, молчи или убегай. Иначе он услышит все, что ты о нем думаешь. И будет неприятно вам обоим.
– Так вот почему ты со мной не разговаривала!
– Но теперь-то ты приятный! Слушай дальше. Прежде чем что-то сказать или написать – остановись и подумай: почему ты это хочешь сказать? Не что ты хочешь сказать, а – почему. Почему ты сейчас тратишь силы и время, чтобы это сказать? Что тебя заставляет это делать? А то знаешь, как бывает: я спрашиваю у себя в соцсетях…
– У тебя есть соцсети?!
– Да, только тайно. Маме не говори пока. Я пишу в соцсетях: если у вас есть ненужный детский велосипед, подарите мне.
– Тебе нужен велосипед? Я тебе куплю!
– Мне уже подарили, поможешь забрать? Но ты не перебивай, ты слушай. Вот мне пишут ответы. Знаешь, что мне пишут?
– Догадываюсь. «Я очень крут».
– Ты зна-а-аешь! – улыбнулась Настюша. – «Я очень крут». «У меня все супер». «Я великий эксперт по велосипедам». А еще: «ты неправильная», «я лучше, чем ты». А бывает, еще пишут: «я здесь, обратите на меня внимание!» Или: «мне одиноко, поговорите со мной кто-нибудь». Или: «мне очень больно, и я хочу написать такое, чтобы тебе тоже стало больно». Но я же все это читаю! А они-то даже не догадываются, что я умею читать! А если им рассказать – обижаются, говорят, что ведьма и читаю мысли. Но они же сами свои мысли мне пишут! Просто думают, что модели велосипедов перечисляли, а не это все… Но я же умею и исходник прочесть – транслятором на другой язык…
– Ты тоже догадалась читать текст через транслятор? – изумился я.
– Ну да, давно. Но ты слушай главное, дядь Леша. Вот зачем они это пишут? У них же нет велосипеда для меня. Вот у одной девочки был, она написала: я отдам тебе велосипед. И как транслятором ни очищай, ее слова не изменятся, потому что искренние. Хотела отдать мне велосипед – ровно это и написала. А остальные хотели сказать, что крутые или им больно. Но плохо не это. Плохо, что они тоже слышат все, что я говорю! Поэтому прежде, чем сказать, я всегда себя спрашиваю: почему я хочу это сказать? Почему?
– Ты рассуждаешь как взрослая.
– Я много читаю, – засмеялась Настюша.
Мне пришла в голову идея.
– А ты поможешь мне написать письмо?
– Почему ты его хочешь написать?
– Потому что меня уволили с работы, и я хочу вернуться.
– Так и напиши.
– Так не поймут. Мне надо соврать – написать, что у меня погиб друг, поэтому я был болен.
– Я помогу тебе соврать, – кивнула Настюша. – Я умею немножко. Только маме не говори. Мы напишем твое письмо. Я думаю, ты быстро научишься всему снова. Я помогу.
Потом мы вместе лепили вареники и смотрели мультики. А перед сном Настюша попросила почитать ей какой-нибудь справочник.
– Почему справочник? – удивился я.
– Потому что мы можем читать только справочники и энциклопедии. А в книгах мы прочтем другое, совсем не то, что хотел написать автор. Хочешь прочту тебе какую-нибудь книгу… из книг?
Настюша встала на табуретку и наугад достала с многочисленных Дашиных полок потрепанный томик.
– Вот послушай. Не знаю, как начать.
– Ты читай с начала.
– Так я и читаю. Не знаю, как начать. Проклятье, никогда не знаю, как начать роман…
И вдруг в прихожей щелкнул ключ.
– Мама! – закричала Настюша и бросилась к двери.
В прихожую вбежала Даша.
– Я ужасно волнуюсь! – сказала она. – Я все бросила и прилетела! Леша! Ты мне слал такие дикие сообщения!
– Я люблю тебя, Даша! – сказал я и обнял ее.
– Я люблю тебя, Леша! – прошептала Даша и прижалась ко мне.
– Я люблю вас! – сказала Настюша и обняла нас, насколько хватало ее рук.
Вера и мед
Ей всегда казалось, что она просыпается за секунду до колоколов. Вера готова была поклясться, что это так. Но Эрик говорил, что это всего лишь эхо гиппокампа: пробуждающийся мозг неверно запоминает ход событий, причину и следствие. Кому верить? Собственной голове или любимому мужу, доктору наук и лауреату Бериевской премии РСФСР?
Церковные колокола били за окном побудку медленно и раскатисто, немного не попадали в ноты: в местной звоннице не хватало нужного колокола. Вера всегда лежала и ждала, пока они доиграют, наслаждалась первыми минутами наступающего дня. На одеяло запрыгнул Тишка и принялся топтаться, намекая, что пора завтракать. Не открывая глаз, она вынула из-под одеяла руку и принялась чесать Тишку. Тот с хрустом потягивался, игриво обхватывал ладонь всеми лапами, показывая, что ему тоже очень приятно. Вера хотела почесать ему пузико, но задела ногтем пигидий – Тишка дернулся и больно впился в ладонь передними клешнями.
– Тишка! – укоризненно крикнула Вера, открыла глаза и села.
Тишка юркнул под кровать. Остатки сна испарились, и разом стихли колокола. На одеяле расползались капли крови, и было больно. Но и это не портило весеннего настроения. Вера открыла старую хлебницу на комоде, давно служившую аптечкой, промыла царапину карболкой и смазала зеленкой, но кровь продолжала капать. Пластырь оказался только перцовый. Подложить бы кусок марли, что ли, но марля – вещь дефицитная. В туалете лежали газеты, нарезанные квадратами, но это не стерильно. Вера сорвала вчерашний листок отрывного календаря, а за ним и сегодняшний – уж он точно остался чистым внутри стопки: ни амеб, ни грибков, ни спор механической нематоды, ни прочей гадости сюда насыпаться не могло. Да и типографского свинца минимум: листок оказался не черный, а красный: «22 апреля – 155 лет со дня рождения В. И. Ленина»
– Как все удачно складывается! – улыбнулась Вера, накрыла листком ранку, наклеила поверх пластырь и распахнула шторы.
Закружилось облако пылинок, комната наполнилась апрельским светом – ярким, как хирургическая лампа, острым, как скальпель, и полным надежд. Стоя у окна, Вера чуть согнула ноги и прислонилась голыми коленками к батарее, как любила. Батарея грела и пульсировала. По улице уже вовсю шагали прохожие с портфелями и пионеры с ранцами, к открытию гастронома выстроилась очередь, и Вера вспомнила, что нет ни хлеба, ни молока, ни мотыля для Тишки. По всей улице сегодня трепыхались флаги, над куполом церкви тоже алело праздничное знамя. На самом куполе грелись в утреннем солнце большие жирные скаты, от этого купол выглядел камуфляжным и чем-то напоминал пузатый хохломской чайник – золото с черным.
– Красота! – снова повторила Вера и включила радио.
Тишка вылез из-под кровати как ни в чем ни бывало и терся о ноги хозяйки спинными пузырями. Вера насыпала ему в миску опилок и сухого гематогена. Тишка укоризненно посмотрел на нее всеми своими глазами, но высунул хоботок и принялся жадно всасывать лакомство. По радио рапортовали про битву за урожай в тяжелых условиях инфильтрации. Скоро должен был позвонить Эрик.