Леонид Каганов – Моя космонавтика и другие истории (страница 6)
– Только не думайте, что вас одну очень жалко, – успокаивала Светка сидящую рядом Лизавету. – Меня тоже очень жалко: у меня летом тоже умер дядя.
– Мне срочно надо выяснить, от чего именно умер твой дядя! – заинтересовалась Галка. – Я хочу убедиться, что не повторю его ошибку!
– Но все тут заценили, с кем я теперь живу? – ответила ей Светка. – Хамон – француз и негр, и моложе меня. А чего добились вы?
После второй рюмки Вахоткин вдруг обвел присутствующих неожиданно протрезвевшими глазами:
– Господи, как мы все постарели, один вот даже умер! Только я молодой, мне всего тридцать семь.
– Встань и скажи красивое, чтоб меня рядом с тобой зауважали! – пихнула его локтем Галка. – Ты же писатель!
Вахоткин налил рюмку и встал.
– Никогда не любил Генку, – медленно начал Вахоткин, словно пробуя на вкус каждое слово. – Он уже в школе был плохим парнем. Всегда вывернется, подставит другого, проедет за чужой счет. Но это был наш Генка! И сегодня мне горько. Горько, потому что если даже такой умер, не смог вывернуться и подставить другого, то уж мы – мы-то точно все умрем. Какой я вижу выход на нашей Земле? – Вахоткин помолчал и поднял рюмку высоко вверх: – Смотрите, у меня рюмка!
Генерал на том конце стола трижды хлопнул в ладоши. Следом захлопали коллеги.
– Мне бы уметь так красиво говорить, как ты! – всхлипнула Лизавета. – А то не все видят, насколько я убита горем!
Некоторое время ели молча.
– Ну, как говорится в таких случаях… – произнес сослуживец, вставая с рюмкой, – хорошо, что не меня!
Его коллега говорил долго и красиво:
– Ты мог быть хорошим солдатом – жаль, что не было войны. Ты мог быть хорошим другом – жаль, что дружить нам было не о чем. Покойся отныне в земле, Геннадий Иванович, сука ты такая!
Потом встал генерал.
– Но мы, – сказал генерал, – им это так не оставим. Они умоются кровью, и меня представят к ордену. Так что не зря ты погиб, Самохин, а для большой пользы.
Наконец встала Лизавета. Она долго промокала салфеткой глаза. Все ждали.
– Гена, Геночка! – всхлипнула Лизавета. – За что ты со мной так? – Она сделала глубокий вдох и с надрывом продолжила: – Как ты мог со мной так поступить?!! Я же все для тебя делала! Все, что положено! И хозяйство! И уют! И минет! К кому мне теперь ползти на четвертом десятке?! Ты обещал свозить меня в Японию! Получается, наврал? Обещал, что летом купишь нам яхту в Севастополе! Я всех подруг пригласила на свою яхту! Я была московская светская львица! И кто я теперь?!! – Она горько всхлипнула: – Паук черная вдова?!! Я поверила в тебя! Я сделала на тебя ставку! Самую главную ставку жизни! Я сдала тебе в кредит свою молодость! Я-то, дура, думала, ты его будешь возвращать мне всю оставшуюся жизнь! А ты… ты использовал меня! Сорвал вишенку с торта, выжал, бросил и сбежал! Ты обманул меня, Гена! Бросил погибать в нищете! Нормальные люди оставляют любимым бизнес! А твой бизнес висел на твоих погонах! На что мне жить, когда закончатся доллары в сейфе? Коттедж сдавать дачникам?! Вернуться к маме в Джанкой? Я ненавижу тебя!!!
– Очень завидую, какая вы сильная! – уважительно сказала ей Светка. – Дай нам бог, чтоб такое сильное горе случалось только у таких сильных женщин. Потому что я бы не пережила. Но у меня сейчас вариант поинтересней…
Дальше помню отрывками: был слишком пьян.
Помню, что пошел в туалет, а он оказался на первом этаже. Помню, что потом решил выпить кофе и остался на первом, за стойкой бара.
Помню рядом ярко одетую женщину за сорок с надутыми губами, она обратилась ко мне со словами: «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься», – и сразу отвернулась.
Помню, рядом громко беседовали два парня – один показывал фирменные рыбацкие блесны, еще не распакованные.
– Я, – говорил он, широко разводя руками, – офигенно крут.
– Я еще круче! – возражал второй.
– Так я вообще круче всех! Самый ловкий и самый умный. Это не обсуждается!
Я не вслушивался – любые разговоры теперь казались уныло-однотипными.
Помню, женщина с надувными губами еще много раз ко мне обращалась. «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься. Оцени меня и попробуй как-то уговорить, ты мужик или нет?» Или: «Мне надо вдуть, но тут больше некому. Даже такой обсос, как ты, не хочет мне вдуть? Пипе-е-ец, старушка, ну ты дожила…» Помню, я попробовал объяснить ей, что нахожусь на похоронах, а на похоронах такое не принято. «Горите вы все в аду, твари! – обиделась она. – Я поехала домой, меня дома ждет Андрюша! – Она вдруг осеклась: – Пипе-е-ец, я же его забыла зарядить…»
Помню, из туалета вышел совершенно пьяный негр Хамон, увидел меня и плюхнулся рядом за стойку, а я заказал ему кофе, и мы с ним долго говорили. Он рассказывал, как служил во Французском легионе, а теперь торговый представитель по медицинскому оборудованию, а я ему – что-то про Дашу и ее театр, а потом про Генку и, кажется, даже про эксперимент.
– Слушай, – сказал я. – На каком языке мы говорим?
– На французском, – ответил Хамон.
– Но я не знаю французского!
– А я русского не знаю. Я здесь всего неделю в командировке. Мне вон, – он кивнул головой наверх, – переводчицу дали.
Тут я окончательно протрезвел и попытался выяснить, что он, представитель по медицине, знает про синдром Клеймера и клиники в Германии, которые его лечат.
– Же не компром па, – растерянно ответил Хамон, тоже окончательно протрезвев. – Парле фронсе.
– Что? – не расслышал я.
– Тие тю? – Хамон удивленно оглядел меня и ушел.
Я дошел из бара прямо до дома – шел по Москве часа три, просто так, без цели. Алкоголь выветрился совершенно, и жизнь казалась невыносимой. Уже дома меня окончательно добил звонок. Позвонил мой доктор – немецкий посредник.
– Лох! – так решительно начал он разговор. – Я хочу, чтобы ты быстрее отдал свои деньги. Я волнуюсь, что дело затянется, ты с кем-то посоветуешься и передумаешь. Очень хочу, чтобы ты передал мне их прямо сегодня! Мне это важно, а то потом билетов в Таиланд может не быть!
Я молча сбросил звонок и заблокировал контакт доктора.
Прав был Генка.
Ну вот и все, подумал я. Нет никакого доктора, никакой клиники, никакой надежды. Друга нет, денег нет. Таинственной лаборатории нет. Работы больше нет. И не найти другую: я же теперь общаться с людьми не умею. И Даши у меня тоже нет. Через две недели она вернется и… как мы с ней будем говорить? Она откроет рот – и какую правду я услышу? Кто тебя так мерзко постриг? Я отлично провела время, весь наш театр на гастролях так трахается, как тебе и не снилось? А я ей что скажу? Твоя любимая особенная дочь – проблемный урод, я ее ненавижу и никогда не полюблю? Мне на нее плевать, я врал тебе в сообщениях, что слежу за ней, кормлю, вожу в школу, а сам…
Я вдруг похолодел.
Не может быть!!!
Да сколько же времени прошло?! Три дня?! Четыре?!! И все это время Настюшка сидит там одна?! Без еды?! Без школы?!
Через три минуты я уже был в такси и мчался на север города.
Отперев дверь, я влетел в квартиру.
– Настюшка! – закричал я с порога. – Настюшка, как ты?
Настюшка вышла из комнаты.
В одной руке у нее был любимый плюшевый медведь, в другой – третий том старой советской энциклопедии.
– Яичницу, – ответила она удивленно. – А огурцы были в холодильнике.
– Огурцы, – повторил я растерянно.
– Нет, – возразила Настюшка. – Одна не ходила, раз мама не велела. Пропустила школу в четверг.
– А что же ты делала?
– Как обычно – читала книжки, смотрела мультики, играла на планшете.
– Послушай, у меня такое творилось в эти дни…
Настюша вдруг взяла меня за руку.
– Ты ни в чем не виноват! – улыбнулась она. – Со мной все хорошо. Это тебе больно. Не надо.
Я ошарашенно сел на пол.
– Так, что происходит?! Ты… Ты со мной разговариваешь?!
– Это ты со мной разговариваешь! – удивленно ответила Настюшка.
– Так ты умеешь говорить?!
– Умею. С детьми умею, со взрослыми хуже. С мамой умею, но не всегда. Я хорошо говорю только с Яной, это моя подружка.
– У тебя есть подружка?
– Мы в больнице познакомились, у нее тоже синдром Клеймера. Только маме не говори, ей не нравится, когда мы с Яной переписываемся. Я могу нормально говорить только с Яной. И с тобой теперь тоже. Ты сегодня меня слышишь.