Леонид Иванов – Люди добрые (страница 3)
Ах, что я делаю, зачем я мучаю
Больной и маленький свой организм?
Ах, по какому же такому случаю?
Ведь люди борются за коммунизм!
Скот размножается, пшеница мелется,
И все на правильном таком пути…
Так замети меня, метель-метелица,
Ох, замети меня, ох, замети!
Я жил на полюсе, жил на экваторе -
На протяжении всего пути,
Так замети меня, к едрене матери,
Метель-метелица, ох, замети…
Вадим понимал, что это стихотворение никогда не будет опубликовано ни в одном толстом журнале или книжке, что ему так и суждено остаться, может быть, одним из самых известных, но никогда не напечатанных, потому что было идеологически не выдержанным, не прославляло достижения советского народа. И вот ведь как бывает, жизнь забросила его в глухомань, удостоенной рубцовского стихотворения, и где ему придётся спать на том же с откидными валиками и высокой спинкой диване, на котором коротал свои бессонные ночи певец русской деревни. Надо обязательно занести в дневник, – подумал Вадим и извинился, что задумавшись, не расслышал вопроса редактора.
– Я спрашиваю, пообедал, или с автобуса прямо сюда?
– Нет, спасибо, мы в дороге делали остановку. Я там покушал.
– Ну, смотри, а то у нас тут тоже чайная в центре. Через парк, – он показал рукой направление, – метров триста. Но лучше всего обедать в леспромхозовской. Там и вкуснее, и дешевле. Это в другой стороне. Ребята завтра покажут. Кстати, старик, чайная до семи часов. Не опоздай. А пока можешь полистать подшивку, посмотреть, чем живём, о чём пишем. Войти в курс дела, познакомиться с районом. Завтра у тебя день для знакомства с райцентром и с народом, а послезавтра куда-нибудь съездишь. Тебе что больше по душе – леспромхоз, колхоз или культура? С последней, правда, у нас совсем небогато. Артисты сюда не едут, только своя самодеятельность. Но самодеятельность, старик, я тебе скажу, замечательная! Да ты, вроде, и сам того… – он показал на чехол гитары. – Играешь?
– Немного.
– Ну, будешь у нас первым парнем! Вот тебе стол, вот пишущая машинка. Умеешь?
– Конечно!
– Молодец! Располагайся, я пока пойду, подумаю насчёт жилья.
– Мне попутчица говорила что-то про какую-то бабушку сотрудницы типографии. Надежда, вроде. У неё ещё дочь в медицинском учится.
– О! Ты уже и про девушек наших справки навёл? – рассмеялся редактор.
– Да нет, Василий Дмитириевич! Это всё мне попутчицы рассказали, даже чуть ли не сватали, – заулыбался Вадим.
– Тогда пойдём к Надежде. Сразу и познакомлю, и про устройство спросим.
Надежда оказалась верстальщицей. Когда они заходили в комнату вёрстки, эта молодая женщина лишь мельком посмотрела на вошедших, пробормотала в ответ приветствие и снова черными от типографской краски руками стала менять отлитые на линотипе строчки в готовой полосе очередного номера. Похоже, что отвлекаться на гостей ей было некогда. Но на этот раз, когда редактор обратился к ней с вопросом, правда ли, что её мать может пустить постояльца, внимательно посмотрела на приезжего. Вадим от смущения поправил очки, пригладил свою шкиперскую бородку. Этой бородкой Вадим гордился среди юных сокурсников, которых был почти на четыре года старше, потому что поступил учиться после трёх лет службы на флоте.
– Спрошу вечером, – пообещала Надежда. – Если не пьёт, не курит, дак чего же не пустить. Места, поди, не жалко. Одна в доме живёт, а так, может хоть дров из сарайки принесёт да снег с дорожки очистит.
– Конечно, конечно, – заторопился Вадим. – Я правду сказать, в деревне никогда не бывал, но, думаю, снег чистить дело не хитрое.
– Переговорю, чего же не спросить. Завтра скажу ответ. – И она снова отвернулась к верстаку с гранками.
ПЕРВОЕ УТРО
Ночь Вадим спал плохо. Диван даже с откинутыми валиками для его высокого роста оказался коротковат, чтобы голова не проваливалась вниз, пришлось положить в изголовье две прошлогодние подшивки. Перед этим одну из них внимательно полистал, изучая по названиям деревень и колхозов географию района, знакомясь с будущими собратьями по перу по их публикациям. Сморило уже далеко за полночь.
Снился родной Ленинград, будто стоит он на набережной Невы возле Дворцового моста в ожидании, когда опустятся его вздёрнутые вверх створки, чтобы перейти на Васильевский и согреться от пронизывающего ветра в здании университета. И вдруг в эту тишину ночи ворвался раскатистый грохот выстрелившей пушки.
– Странно, – подумал Вадим, – ведь пушка стреляет в полдень, а сейчас ночь, – и тут же проснулся. Оказывается, кто-то скинул на железный лист перед печкой охапку дров и теперь шуршит бумагой, растапливая столбянку.
– Здравствуйте, – поздоровался Вадим с маленькой старушкой, занятой привычным делом.
– Фу, ты сотона! – отшатнулась старушка и, не удержавшись, шмякнулась на свою тощую задницу, – Напугал старую до смерти. Ты откель тут взялси-то, бородатый такой да огромённый?
– На практику к вам приехал.
– Да сказывали мне вчерась, только не знала, што ты тут ночевать будешь, – она проворно поднялась, подкинула в топку несколько полешков, которые тут же стало лизать весёлое пламя, занявшееся от скомканной бумаги да сухих щепок. – Да ты пошто тут-то ночевал? Сказывали, к Степаниде квартиранта определили.
Вадим поразился, насколько быстро распространяется тут информация. Он ещё и сам ничего не знает, а люди уже обсуждают, как новость районного масштаба.
– Ты, мил человек, вон чайник бери да включай, а я счас оладушек принесу.
– Да спасибо! Не стоит беспокоиться, – запротестовал было Вадим.
– А и не беспокойство то совсем. И я с тобой за компанию-то попью. Всё лучше, чем одной дома.
Она ещё раз посмотрела на хорошо разгорающиеся дрова и ушла домой. Не успел чайник вскипеть. Как она вернулась с укутанной в полотенце тарелкой с оладьями. Едва уселись пить чай, как неслышно открылась дверь, и в кабинет прямо таки влетела разрумянившаяся с мороза красивая девушка.
– Здрасьте! – громко поздоровалась она, и сидевшая спиной к входу уборщица чуть не выронила из рук чашку.
–Да штоб вас, окаянные! Опять до смерти старуху напугали! Люська, ты шалопутная, не могла поаккуратнее-то?
– Да я, баба Дуня, стучала, только вы не слышали. Там же дверь-то дерматином обита.
Девушка подбежала к старушке, обняла её:
– Да как же Вас, баба Дуня, напугать-то можно? Вы же у нас ничего не боитесь.
– Да с вами тут забоишься. Один, как лешак, весь лохматый да бородатый из темноты выходит, пугает, потом другая налетает да над ухом гаркает, – добродушно заворчала техничка. – Ты што этакую рань-то припёрлась?
– Так меня бабушка за квартирантом отправила. Это ведь Вы у моей бабули жить будете? – повернулась девушка к Вадиму. – Вот меня и отправили, чтобы я Вас привела чаю попить. Чайная-то у нас только с девяти открывается.
– Спасибо, меня вот уже Евдокия Ивановна свежими оладьями потчует.
– Садись-ко и ты к нам, шалопутная, – пригласила техничка.
– Да нет, спасибо, баба Дуня. Меня за квартирантом отправили, чтобы я дорогу показала и вещи нести помогла.
– Вещей-то у меня, собственно, вот только сумка одна. Я сам донесу, а дорогу покажите. Пожалуйста.
– Да тут недалеко. Вы допивайте чай-то, я пока посижу.
– Я уже допил. Спасибо Вам, Евдокия Ивановна.
Вадим встал, надел своё клетчатое пальто с нашитыми карманами, шапку, взял стоявшую в углу сумку и прислонённую к шкафу гитару, покоившуюся в твёрдом футляре, который привёз ему отец из-за границы.
– А что это у Вас? Не гитара? – полюбопытствовала Люся.
– Гитара, – как можно небрежнее ответил Вадим.
– Ой, а Вы меня играть научите? Я всю жизнь мечтаю научиться играть на гитаре.
–Постараюсь, хотя учитель из меня, наверное, никудышный, потому что я ещё никого в своей жизни на гитаре играть не научил.
– Тогда я буду первой вашей ученицей. Нет, я, правда, способная. Не верите?
–Отчего же? Верю.
– Она у нас тут самая лучшая певица, – похвалила девушку баба Дуся. – На сцену как выйдет, да как запоёт, заслушаисси. Робята из-за её чуть не кажинный вечер дерутся.
– Ой, ты, баба Дуня, скажешь тоже, – засмущалась Люська.
– Дак это я тибе цену набиваю. А то оне, городские-то, думают, што у нас тут в деревне тольки серость да грязь. А у нас талантов-то может поболе вашего! – гордо вскинулась баба Дуня.
– Да верю, я верю, – заулыбался Вадим. – Ну, ведите меня к своей бабушке.