Леонид Иванов – Люди добрые (страница 2)
– Странно, что в этих местах, где и так живут в окружении природы, стены украшают репродукциями известных пейзажей из собрания Третьяковской галереи, – думал Вадим. – Ведь могли же, например, купить «Незнакомку» или «Данаю». Хотя нет! Даная для зала чайной слишком эротична, а красивых незнакомок тут, наверное, хватает и из числа местных девушек.
– Ну, что? Все согрелись? Можем дальше ехать? – вывел из раздумья водитель. – Тогда предлагаю желающим сбегать в туалет, чтобы по дороге больше не останавливаться.
Народ начал подниматься из-за столов, запахивать полушубки, женщины ловко увязывать свои огромные платки. Выйдя на крыльцо, мужики потянулись за здание чайной, где стоял покосившийся сарайчик с выгоревшими от времени буквами М и Ж, но внутрь никто не заходил, все пристраивались возле дощатой стенки, где снег уже был желто-оранжевый.
Вадим по своей природной интеллигентности решил зайти внутрь, открыл щелястую дверь, ступил своими дорогими из натуральной кожи туфлями на жёлтый лёд, осмотрелся. Прямо перед ним было небольшое возвышение из таких же не строганных досок с овальной формы отверстиями. Из них сталагмитами торчали вверх обильно поливаемые мочой отходы человеческой жизнедеятельности. Хотя ленинградские вокзалы, с которых ему нередко доводилось уезжать на электричках, тоже особой чистотой не отличались, такую картину Вадим видел в своей жизни впервые. И понял, что к этому, видимо, придётся привыкать.
Если до этой остановки в основном люди ехали молча, то ли еще окончательно не проснувшись, потому что автобус отходил в шесть утра, то ли берегли тепло, и потому кутались в свои одежды носом, то теперь, когда дом был уже совсем рядом, да когда согрелись чаем и чем покрепче, молчал только он, присматриваясь к попутчикам. Но долго молчать ему не дали две бойких бабёнки.
– А Вы к кому такой красивый да обходительный едете? – спросила та, что сидела через проход. Вадим и в дороге, и в чайной не раз ловил на себе её испытывающий взгляд, но отводил глаза, опасаясь нежелательных расспросов.
– Поработать у вас хочу, – не желая ввязываться в долгую беседу, односложно ответил Вадим.
– Не учителем хоть? А то мой Санька говорит, что у их в школе учителя истории нету. Иван Михеич совсем занемог, а у других и так часов, хоть отбавляй.
– А я, что, похож на учителя?
– А чо? Похо-ож! Видно, что грамотный, вон и очки носите, даром, что молодой. Вот только борода… Учителям, вроде как, и не положено бы.
– Отстань, Ленка, от хорошего человека. Чо привязалась? Он, может, проверяющий какой из области, а ты тайны выведать хошь, – вступилась в разговор вторая.
– Нет, проверяющие, те на самолёте летают. Им недосуг на автобусе трястись. Дак кем Вы у нас работать-то будите? Не врачом хоть? А то у нас ой как врачей не хватает. Ой, да у нас тут всех не хватает. Когда райён-то ликвидировали, все и поразъехались. А теперь вот опомнились, снова создали, а где специалистов взять, и не знают. Мудрецы хреновы. Ой, а Вы хоть не в райком, а то я, дура, разболталась тут.
– Нет, не в райком. В редакцию.
– Ой, а правда ведь, Люська Надина-то, – она повернулась к попутчице, вчера к моей приходила, дак говорила, что в редакцию ждут кого-то из самого Ленинграда. Люськина мать-то в типографии работает, дак всё знает. Дак вы, значит, кареспандент будите?
– Ну, да, что-то в этом роде.
– Ой, вот девки-то у нас с ума посходят. Такой красавец да из самого Ленинграду! Ну, тут Вас сразу оженят. Вот Полинка-то моя мала ещё! Я бы такого зятя в дом без раздумий взяла.
–Ну, и балаболка ты, Нюрка! – попыталась осадить товарку та, что сидела у окна. – Не вводи человека в смущение.
– А что? Я дело говорю. Ты глянь, у нас и ребят-то путёвых нету. А девок сколь? Школу возьми, Дом культуры, конторы опять же. Одни девки да бабы. А мужики всё работяги, а значит – пьют без меры.
–Да не все же пьют. Есть ведь и нормальные.
– Дак тех, нормальных-то, уж и захомутали давно. Холостых-то и нету почти. Только в редакции и остались. Ой, правда, в редакции-то только редактор да заместитель его женатые, а остальные-то все холостые. Ой, девки хвостами-то крутя-а-ат! Учителки особенно. Их по распределению-то вон сколько послали по три года отрабатывать после института. Кровь-то бурлит, особливо сейчас, весной, а женихов нетути. Ну, не промахнись, кареспандент! Ой, а жить-то где будите? В Доме колхозника-то дороговато. Может, баба Степанида постояльца пустит? Ужо-ко я у Люськи-то вечером вызнаю. Степанида-то – это баушка её по отцовской линии. Ой, а Люська-то вот невеста дак невеста! Красивица – спасу нет! А умница-то какая! А работящая-то! И послушная – поперёк слова не скажет. И скромница, каких ноне уж и мало осталось. На фершала учится, а теперича-то на практике у нас. Вот ужо я Люське вечером расскажу, какой красавец к нам приехал. А ты тоже не робей, не прозевай девку-то, – тараторила она, то и дело незаметно для себя переходя то с уважительного Вы на дружеское Ты. – А вот и редакция нашей газеты, – показала она вскоре на двухэтажное здание с резными наличниками, что стояло чуть в стороне от дороги на краю соснового бора. – Тебе, милок, поди сначала-то надо начальству показаться. Может, они с жильём што уже и решили, а то скажи, что посоветовала тебе Нюрка Кораблиха у Надиной бабки про угол-то поспрошать. Надежда-то, не забудь, в типографии работает.
* * *
Редактор оказался всего на несколько лет старше Вадима, но уже с большими залысинами. Встретил радушно, крепко пожал руку:
– Василий Дмитриевич. Можно просто Вася, правда, ребята больше Дмитричем зовут. Я честно говоря, до этой минуты не верил, что приедешь. Думал, испугает тебя глухомань. Вы же все в столичные газеты норовите попасть, а ещё лучше собкорами за границу, так что практику в районе избегаете, предпочитая в какой-нибудь многотиражке месяц поболтаться вместо настоящей работы. Но я тебе откровенно скажу, настоящая журналистика начинается в районной газете.
– Да мне это и наш зав.кафедрой много раз говорил. Может, слышали – профессор Прицкер.
– Да не просто слышал. Я же тоже Ленинградский журфак заканчивал. Правда, заочно. А Прицкеру историю журналистики сдавал. Заметь, с первого раза.
– Да, это не просто, – засмеялся Вадим, потому что профессор Прицкер слыл человеком очень придирчивым и терпеть не мог лень. Зато даровитых различал за версту и потом старался помочь им устроиться в хорошие газеты. Вот и Вадима он выделил с первого курса и относился к нему по-отечески заботливо. Не исключено, что помимо старания не последнюю роль играло и происхождение, поскольку отец – профессор Раевский – тоже в научных кругах Ленинграда, а тем более – университета, человеком был известным.
– Пойдём, я тебя с коллективом познакомлю. Правда, половина сегодня в разъездах – в колхозах идут отчётно-выборные собрания, так что они там, проникаются духом народным. Так-то люди не больно откровенны с нашим братом – корреспондентом, зато на собраниях говорят откровенно, без экивоков. А вот и наш заместитель, заведующий отделом партийной жизни Николай Семёнович Кузовкин. Это наш аксакал, ум, честь и совесть нашей редакции.
Аксакалу было меньше сорока, но показался он чересчур солидным, в застёгнутом на все пуговицы костюме, тугой узел галстука крепко поддерживал воротник белой рубашки. Зам без улыбки протянул руку:
– Будем знакомы! – и пошёл вниз по лестнице.
– Не обращай внимания на его сдержанность. Он человек серьёзный. Коллектив у нас маленький, никак штат укомплектовать не можем. Сергей и Вася вернутся за полночь. Собрания у нас – это, старик, целая песня! Сначала целый день ругаются, потом празднуют. Думаю, нашим завтра с утра будет очень плохо. Ну, пойдём заодно типографию покажу. Семёныч у нас сегодня за ответсека номер делает, ответсек Алик к матери уехал, захворала сильно, отпуск взял на две недели. Тут все по необходимости друг друга заменяют. Особенно летом. Кстати, старик, мы пока ничего не предприняли, чтобы тебя на квартиру устроить. Хоромов предложить не смогу, но, думаю, за пару дней что-нибудь подыщем. Я же говорю, что мы не очень верили, что приедешь. Пока можешь вот на этом диване перекантоваться. На нём многие приезжие спали. Даже Николай Рубцов пару раз ночевал, когда к нам сюда приезжал. Вот у этой самой печки и написал:
«Сижу в гостинице районной,
Курю, читаю, печь топлю,
Наверно, будет ночь бессонной,
Я так порой не спать люблю!
Да как же спать, когда из мрака
Мне будто слышен глас веков,
И свет соседнего барака
Еще горит во мгле снегов.
Пусть завтра будет путь морозен,
Пусть буду, может быть, угрюм,
Я не просплю сказанье сосен,
Старинных сосен долгий шум…»
Редактор нараспев продекламировал стихи, которые Вадим вроде бы уже где-то слышал раньше. Про Рубцова знал только, что он какое-то время жил в Ленинграде, вроде бы даже работал то ли дворником, то ли кочегаром, потом учился в Москве, в литературном институте, много пил, предсказал свою смерть стихотворением «Умру в крещенские морозы», и будто бы именно в Крещенский праздник как-то нелепо завершилась его жизнь на крутом творческом взлёте. Да, еще ходило по рукам переписанное множеством рук и почерков его саркастическое стихотворение « Жалоба алкоголика». Его Вадим запомнил как-то сразу, с первого прочтения, когда попал в руки лист с отпечатанным на машинке еле читаемым текстом: