Леони Росс – Один день ясного неба (страница 66)

Дальше начинался небольшой извилистый туннель. Она представила себе там желобки с узорами, вырезанными внутри ее богами и временем, по которым можно скользить пальцем. Она почти увидела, как пищащая ящерица высунула голову из ее…

Вагины.

А она осмелится взглянуть?

Кончики пальцев увлажнились. Она даже разглядела обрывки своей девственной плевы! Крошечные кусочки сморщенной плоти: солнечная корона. Влажные стенки поглотили ее осторожные пытливые пальцы. Анис захихикала. Она никогда раньше не задумывалась, что эта плоть, источавшая жидкие выделения при трении, и впрямь настолько магическая. Ее пальцы проникли глубже. Раздался тихий серебристый треск, когда вдруг проявился ее магический дар, вероятно, пробудившийся от движения пальцев. Чем сильнее она возбуждалась, тем шире раскрывался зев ее чрева. Пусть твой мужчина не торопится — а иначе не подпускай его к своему телу: она учила этому женщин за деньги. Учила их благочестиво говорить «нет».

Дочки. Они просачивались наружу по этому туннелю.

Она сглотнула слюну.

Давай, давай!

Она не заметила и не нащупала ни малейшего признака заболевания. Ни гематом, ни инфекций. Ни деформаций, ни переломов. Ни запахов, ни звуков, которые улавливала при осмотре других людей: ни рака, ни венерических болезней, ни простудных заболеваний, ни повышенной температуры.

Она была вполне здорова. И было непонятно, отчего эмбрионы погибли. Просто так случилось…

Анис выпрямилась и открыла рот. Исторгнутый ею звук был не криком, как она предполагала, но отрыжкой, которая обычно предшествовала рвоте. Она расплакалась. По запястью потекли слезы. Ее грудь судорожно вздымалась. Если бы только ей удалось взять себя в руки, если бы только она смогла положиться на милость богов. Джай помогла бы ей обрести свободу.

А что для тебя сделали твои боги? Ты их любила всю свою жизнь, но что тебе дала эта любовь? Спасла ли она тебя?

Она сняла с запястья браслет-подкову и с силой провела его краем по левой руке. На коже осталась кровавая борозда.

Дыши, дыши.

Она проделала браслетом еще одну царапину на коже, и пришли видения. Тан-Тан склонился над чьим-то вздутым животом, приложив к выпуклости щеку. Пальцы Тан-Тана пробегали по ноге чужой женщины, оставляя сгустки тепла, которые унимали боль от родовых схваток, — точно так же он делал и ей, все четыре раза, много раз! Ее губы задрожали. Она наклонилась вперед, обхватив голову руками, так что ногти впились в кожу, по подбородку заструилась слюна. Еще. Еще: лоб прижат к полу, руки обвили ее живот, — и она, не сдерживаясь, взвыла.

Она и раньше плакала, много лет. Но в укромных углах. В перерывах между клиентами, когда перестилала простынки на массажном столе. Две-три слезинки скатывались по щекам, когда она поднималась по ступенькам в свое рабочее помещение, но потом как ни в чем не бывало приветливо улыбалась первому утреннему посетителю. Она украдкой смахивала слезинку, широко распахнув дверцу холодильника, а Тан-Тан вечно укорял ее: «Боги, Анис, ну почему ты не экономишь мое электричество?» Она даже как-то не сдержалась и всплакнула в отцовской церкви, проникнув туда поздно вечером, где ее никто не видел, но на всякий случай встала перед алтарем и преклонила колени…

Анис застонала.

Верни их мне. Прошу, прошу, прошу!

Она молила на случай, если то, что случилось с ее детьми, было карой ревнивого одинокого бога ее отца.

Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим…

Это было выше ее сил — воспоминания о ее тайных робких слезах.

«И что же мне делать? — вопрошала она у стен. — Что же мне делать?»

На потолке застыла одинокая черно-белая бабочка.

Она плакала долго, покуда не пришла к выводу, что следующей стадией ее состояния станет безумие; но эта стадия не наступила. Она не галлюцинировала, ее сознание не раздвоилось. А ей хотелось разбиться. Если она превратится в груду осколков, то утратит способность чувствовать.

Тебе надо это почувствовать.

Она прикрыла свою вагину ладонью.

Как там сказала Микси?

Моя!

Анис встала на корточки и скорчилась, будто перед родами; палец попал в густую, как сироп, влагу, от неожиданности она ахнула, крепче ухватила пухлую плоть и вставила на место.

Крутанула до щелчка.

Серебряные струйки брызнули вверх по бедрам и — по спине.

Она упала на колени, рыдая и смеясь. Она не услышала, как в дверь постучали, но осознала, что раздался стук. Женщина. Что-то спрашивала. Назвала ее по имени. Но она не смогла говорить, и в комнате повисла тишина. Она лишь понимала, что лежала на боку с широко раскрытыми глазами, но ничего не видела, кроме стеблей физалиса, извивавшихся вокруг нее и властно втягивавших ее в сон.

24

Романза шел по рыбным рядам городского рынка. В этот послеполуденный час рынок был почти безлюден, остались только торговцы, в основном чтобы поболтать и обменяться сплетнями, попутно упаковывая заказы для отправки покупателям и предлагая остатки товара по бросовым ценам. Справа и слева от него на прилавках поблескивали весы и лежала рыба: макрели, тунцы, летяги, люцианы, морские змеи. Иногда попадались кальмары, морские коньки (самые ценные — беременные самцы) и свежевыловленные серые крабы с розовыми брюшками. Ему нравились рыбные ряды: тут никто не предлагал мороженую рыбу с застывшими глазами и тушками, никак не реагировавшими на нажатие пальцем.

В этот час над Притти-тауном витала приятная сладковатая вонь.

Он ловил на себе взгляды рыбаков и ощущал тяжесть крыши «Стихотворного древа» на вершине утеса. Нагнулся над ящиком с морской водой поглядеть на плававшую там морскую змею в золотистых крапинках. Змея была такая свежая, что, окажись она у Завьера на сковородке, ее мясо само бы отслоилось от хребта. Может быть, стоило ее купить и отнести в ресторан в знак примирения?

Но у него не было денег. И не в его привычке было вымаливать прощение.

Как же много богов имелось у людей — и для соуса карри, и для образования облаков; бог разочарования появлялся в твой первый день рождения, на который никогда не приглашали гостей, да-да, именно в тот самый день у тебя появлялся полноценный бог; боги быстрокрылых насекомых, но у мужчин, любивших себе подобных, не было личных богов. Вот почему Пайлар всегда повторял, что не верит в богов, не делает пожертвований ни богу, ни богине и не признает существования мужика на небесах с бородой или без, черной, красной, голубой, золотой или белой. Доверять можно только земле под ногами, сказал он убежденно и обеими пригоршнями набрал глины. Твоя семья может наплевать на тебя, друг — уйти, но это никуда не денется. Насколько он знал, упоминание о богах было единственным, что могло вызвать гнев у Пайлара.

Гомик.

Это словцо так легко слетело с губ Завьера. И он сразу почувствовал себя униженным: юным и разочарованным. Такие слова с издевкой произносились освобожденными в стенах их христианских церквей: гнев, с которым они вспоминали о своем рабском прошлом, заставлял их искать жертв, которых можно распять. Он никогда не наносил граффити на стены Божьих храмов; ему хотелось спалить их все дотла. И он уважал нынешнего радетеля.

— Чего надо? — спросил хозяин морской змеи.

Романза взглянул на него, и пронзительный взгляд неприкаянного сделал свое дело. Торговец рыбой отвел глаза.

Парнишка увернулся от другого торговца рыбой, поливавшего свежей водой выложенный на прилавке улов. Вода стекала с рыбьих тушек и лужами собиралась на бетонном полу. Соль поблескивала в щелях прилавка, как в морщинках ладоней Завьера. Торговец стучал кулаком по панцирю коричневой черепахи, проверяя ее на свежесть. Удары гулко отдавались внутри.

Романзу охватил приступ сладковатого кашля. Ему стало больно в груди. Захотелось поесть отравы и забраться на дерево. Внезапно нахлынуло одиночество. Он достал из кармана снадобье, что дала ему Пушечное ядро, и зачерпнул воды из лужи на бетонном полу, чтобы запить.

Теперь ему надо было побыстрее отсюда уйти, подальше от людей. Какой-то рыбак сердито на него посмотрел. Он повернулся к нему, желая казаться смелым, но в глубине его гнева всегда таилось смущение.

В душе каждого человека есть нечто жестокое, говорил Пайлар. Люди об этом даже не догадываются.

Романза вышел с рынка и свернул в тихий переулочек, тянувшийся к пляжу Карнейдж. Привалился к кирпичной стене галантерейной лавки, закрыв глаза, тяжело дыша. Теперь кашель был сухой, не такой мучительный, как прежде, но он, без сомнения, будет усиливаться по мере того как разлитая в воздухе сладость продолжит щекотать ему глотку. Ему придется найти другую ведунью; при мысли о возвращении к Пушечному ядру он занервничал. И от этого стало стыдно: ведь ему так понравилось ее пышущее здоровьем, колыхающееся толстое тело и то, как заботливо она к нему отнеслась.

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

Надпись на стене иссохла, и буквы начали отслаиваться. Он поскреб ногтем оранжевые слова. Дешевая краска местного производства.

Сонтейн завтра будет красивая. Счастливая. С бусинками пота на верхней губе, так всегда бывало, когда она волновалась или нервничала. Свадебное платье было оранжевого цвета, что соответствовало ее натуре. Он писал свои граффити оранжевым в ее честь.

Он решил сходить завтра к храму, чтобы поглядеть, как она спустится по храмовым ступеням, после благословения, вокруг соберется толпа, все начнут кричать: поцелуй, поцелуй, поцелуй! Папа его не заметит, на площади будет слишком много народу. Хотя он уже не был уверен, что отец его узнает. Ему следовало пойти на свадьбу: ведь какие бы блюда этот мерзкий Завьер Редчуз ни собирался подавать на трапезе, в этом была его вина.