Леони Росс – Один день ясного неба (страница 68)
— Я знаю, когда ты лжешь, — отрезал Романза.
— Честно?
— Да.
— Ладно. Но это не дает тебе права интересоваться моими делами.
Это правда. Но ему было все равно.
— Ты и есть альтернативный кандидат?
Мужчина улыбнулся:
— А ты?
— Почему я должен говорить с тобой?
— Потому что… я тоже крашу.
Они молча смотрели друг на друга. Романза слышал, как гулко стучит его сердце.
Лицо мужчины разъехалось в ухмылке.
— Ну что ж. — Он почесал подбородок, поднял одну банку с краской и рассеянно взвесил на руке. Краска в банке из белой превратилась в оранжевую. — Я всегда знал, что тебя встречу, — прошептал он.
У Романзы волосы на затылке встали дыбом. Он вдохнул пряный запах кервеля, исходивший от чужой рубахи. Внезапно он ощутил упоение восторга — и это было смешно.
Мужчина подхватил все шесть банок и захромал прочь. Романза подумал, что хромота никак не умалила его силу, которая исходила из его взгляда и природной доброты.
— Подожди! — крикнул он. — Как тебя зовут? Вдруг нам понадобится… — Он не знал, что именно. — Что-нибудь.
Мужчина указал на вершину утеса, где стоял ресторан.
— Можешь найти меня в «Стихотворном древе». Меня зовут Айо. Я сын Пьютера. — Он поднял банку с краской высоко над головой, как символический кулак. — Не беспокойся ты так, Оранжевый художник! Чувствуешь в воздухе сладкий запах?
Романзу охватило восхищение. Так, значит, правду на всех стенах писал брат Завьера — это лучший из всех возможных вариантов!
— Да! Чувствую! Да!
— Из такого сладкого воздуха могут возникать только хорошие вещи.
Романза направился к дому, и от сиявшей на его лице радостной улыбки у него заболели щеки.
Останься он там на одиннадцать минут дольше, он бы испытал злое удовлетворение: этого времени ему бы хватило на то, чтобы увидеть в открытом окне хозяйственного магазина престарелую даму, которая вдруг упала на пол и мирно захрапела. Когда она проснется, у нее будет болеть голова, а стебли красного физалиса кровавыми струями прорастут сквозь оконное стекло.
Ведуньи являются к Сонтейн, пройдя сквозь желтые стены. Все слышали про этот трюк, но мало кто его видел своими глазами. Вот сейчас она стоит одна перед дверью храма ведуний судьбы, кричит и слушает эхо, а в следующий момент она уже внутри, и женщины с шуршанием просачиваются сквозь стены, толпятся вокруг нее, как рой золотых рыбок. Тянут к ней руки, но не дотрагиваются. Улыбаются сжатыми губами, их лица серьезны, и их глаза тоже серьезны. Никогда еще ее так пристально не осматривали. В считаные секунды они ее тщательно изучили и увидели, что ей здесь страшно, и еще заметили темный отпечаток пальца Данду на ее левом бедре, где он ее схватил, когда вывалилась ее пуся. Они увидели все места, в которых она побывала и где еще будет.
Низенькая ведунья положила руку на голову Сонтейн. Ее тело покачнулось. Зуд в спине, ощущение пустоты меж бедер, страх — все прошло. Сонтейн рассмеялась, но не издала ни звука. Вместе с ней засмеялись и ведуньи, словно они были желтыми кусками ее отражения в зеркале. У женщины, трогавшей ее голову, были желтые глаза. Сонтейн положила руку ей на щеку. И они положили руки на свои щеки.
Она пошевелила пальцами ног.
И ведуньи пошевелили.
Наморщила нос.
И они тоже.
Но она не забыла, зачем сюда пришла.
— Кто-то сбежал с моей пусей.
Желтые глаза окружали ее со всех сторон.
— Мы не можем сказать, где она.
— Почему? Я знаю, что вам известно!
Она и правда знала, она была ими. Но тогда и она должна знать. Она покачала головой.
Заговорила женщина с острыми розовыми рогами:
— Ты можешь получить все, что хочешь, и без нее.
Это был не упрек, но Сонтейн с издевкой цыкнула зубом, и они сделали то же самое. Вот почему она не любила ведуний. Вечно говорят загадками. Почему они не могут выражаться просто и ясно? Не переставая цыкать, они взяли ее за руки — вероятно, это означало, что она сама взяла себя за руки?
Желтое помещение наполнилось характерным для ведуний светом и ощущением странности.
25
Завьеру снится, что Найя вернулась: на ее лице одни глаза без век, глазницы растянулись до лба, рот и нос уродливо скукожились. Она возвращается к нему в погребальном саване, словно шуршащий сверток, и выглядывает из-за двери. Он стискивает зубы, протягивает руки к ее мертвому мягкому телу, но тугие жгуты развязываются слой за слоем, обнажая кожу туловища и головы, змеясь из-под языка и из глубин ее черного пищевода, трепеща под порывами сверхъестественного ветра, грозящего сбить обоих с ног. Он пытается противостоять ветру, прикрывая ладонью глаза, глядит на молочное солнце и видит, что тонкие муслиновые лоскуты привязаны к океану.
Волны влекут Найю Редчуз на глубоководье, туда, где семья его матери некогда добывала себе пропитание.
Ужаснувшись, движимый инстинктом самосохранения, он пытается ее бросить. Из огромных глаз Найи струится вода; ее цепкие руки обхватывают его, ногти впиваются ему в затылок, и в этот момент он не может отличить ее запах от запаха своей матери.
«
«
Ее пальцы впились еще больнее, муслин впился в ее кожу и органы. Вдалеке киты взбивали пену на поверхности моря. Вода обернулась адом, обжигающим горизонт.
Ее кровь окропила песок, словно молотая гвоздика.
Со сдавленным криком он пробудился и увидел перед собой лицо Дез’ре. Она плакала и ползла по его телу, будто поднималась по лестнице к выходу, ломая стебельки и разбрасывая красные физалисы.
— Зав! Зав!
Он схватил ее, прижал ее руки к бокам и резко притянул к своей груди. Ее костистое незримое тело стукнулось о него.
— Что такое… что?
— Ш-ш-ш…
— Не покидай меня!
— Нет, нет. Ш-ш-ш. Дурной сон.
Ее мокрая щека прижалась к его щеке; он покачивал ее в объятиях, ощутив, что он ей нужен, и этим сразу встревожившись. Она шумно дышала.
— Мальчики… физалис их душит…
Он сжал ее крепче, в ушах гулко стучало сердце. В комнате пахло физалисом.
— Это Сайрус… и Дин… Я не смогла остановить Роберта, моего Роберта! Этот проклятый физалис их придушил…
— Ш-ш-ш…
— Как думаешь, с ними не понарошку что-то случилось?
— Нет, нет же… — пробормотал он.
«
Дез’ре еще поплакала. Они еще немного подремали, но уже без сновидений, их обессилевших. Он рассмотрел сломанный стебель физалиса, расцарапавший ей глотку, полузакрыв глаза, вспомнил похороны матери: родственники пели погребальные гимны над ее телом, просили прощения у ее духа и сами ей все прощали. В песнопениях участвовали все собравшиеся в комнате. А он уверил себя, что он единственный из всех являлся хранителем ее духа, снова и снова дотрагиваясь кончиками пальцев до завернутого в саван тела матери, как того требовал ритуал, и повторял: «
И наконец он настал, этот миг: черный дым стал спиралью подниматься от останков, и ее дух воспарил и растаял в воздухе. Он боялся вздохнуть, чтобы не помешать матери занять предназначенное место на небесах.
Будет ли там ее ждать синелицый мужчина?