Леони Росс – Один день ясного неба (страница 30)
Он оцепенел.
Стоявшая над ним женщина крикнула, обращаясь к толпе:
— Слышите, этот парень поет песню про нашего радетеля?
И со всех сторон раздались голоса, преимущественно женские:
— С мясом у него все в порядке! Вы поглядите, какой он высокий!
— Высокий, да с коротким мясцом — это нехорошо! Я согласна и на коротышку, если он в постели умел и силен!
— Да он же не про размер поет! Он говорит, что у радетеля ритм не тот! Разве может большой мужчина глубоко проникнуть и хорошенько взбить твое нутро?
Женщина рядом с ним уперла руки в боки.
— Он врет! Радетель, ты танцевать умеешь?
К ним стали подходить женщины со всех сторон. Они цокали языками, ахали и препирались друг с другом. Сначала он захотел вскочить, а потом подумал: ну и чего он этим добьется, — и в конце концов жутко смутился.
— Готова поспорить, этот певун просто ревнует, его женщина хочет радетеля, вот и все! Всем известно, что Завьер Редчуз, сын Пьютера, прекрасный и благопристойный человек. Времена, когда он блудил напропалую, уже давно позади.
Проклятье, да он никогда в жизни не блудил!
— Он до сих пор глубоко скорбит о покойной жене!
— Да кто говорит, что это песня про радетеля? Он же не единственный повар на Попишо!
— Вы разве не слышите, что он поет: что мы его знаем? Радетель, тебя не раздражает этот певун?
Он не мог говорить. Слова застряли у него в горле. Он был бы и рад что-то сказать. Он поднес к носу мешочек с мотыльком. Что произойдет, заплачут ли боги, если он поднесет мешочек ко рту, проглотит мотылька целиком и проклянет их всех?
— Боги! Ну и гадкая же песенка!
— Радетель! У меня есть отвар из орехов колы для исцеления всех постельных недугов, он живо тебя поставит по стойке «смирно»!
— Радетель, а это правда, о чем он поет?
Завьер едва мог пошевелить головой; та словно окаменела, а в ушах что-то скрипело.
Мужчины пялились на него, ухмылялись и тыкали друг друга в бок.
— Мас’ Редчуз, сам скажи! Ты правда такой вялый и никудышный?
Кто-то выключил радиоприемник, прервав песню на полуслове. Бум! Тишина.
Смешки умолкли. Женщины смотрели на него. У него пересохло в горле.
Подойди, Завьер. Понюхай меня.
Молодой парень с золотыми прядями в темных волосах, тот самый, кто выключил радио, присел на доски рядом с Завьером. Ноги длиннющие, такие, что пальцы касались воды.
— В этой песне все вранье, — пробормотал он.
Как будто они были знакомы всю жизнь.
11
Анис стремительно вышла из задних ворот фабрики и остановилась, судорожно вдыхая воздух и ища взглядом женщину с оранжевой краской. Да вот же она: шагает, размахивая банкой с краской, по дороге к двухэтажному ярко-розовому зданию. Здание напомнило Анис огромный арбуз без кожуры, она буквально могла пересчитать темные косточки.
Затем Анис оглянулась на фабрику и расхохоталась. Здание поблескивало под солнцем, и его зеленые стены были испещрены оранжевыми словами: еще не высохшие аккуратные надписи тянулись через двери по диагонали, как текст диктанта в школьной тетрадке.
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?
Эта женщина была такая же отважная, как Ингрид. И это обрадовало.
Анис пересекла дорогу и вбежала в калитку участка, на котором стояло арбузное здание. Вдоль низкой стенки, огораживающей участок, тянулись густые заросли бугенвиллей, амборелловых и аноновых деревьев. Кусты темно-красной антурии: влажные бутоны, словно выдернутые из утробы какого-то зверька. В зарослях шуршали ящерицы и мыши-полевки. Она услышала клекот неведомой птицы и журчание ручья за домом. В воздухе висел едкий звериный запах. Из травы торчали густые кусты стыдливой мимозы, ее зеленые бутончики съеживались, когда она, проходя мимо, случайно их задевала.
Банка с краской стояла на крыльце веранды; а на банке лежала влажная чистая кисть. Крупная босая ступня, изящная и умащенная маслом, свисала через край потрепанного белого гамака, другую ногу женщина-художница поджала под ягодицы. Она лежала, распахнув длинную рубаху, ее груди были горделиво устремлены в небо, а набедренный обруч, как Анис и предполагала, оказался красивым и дорогим.
— Ты принесла деньги? — Нога дернулась.
— Какие деньги? — спросила Анис.
Женщина подняла голову и поглядела на Анис в упор.
— Ты же не приходишь в бордель от нечего делать!
Рубаха задралась совсем высоко, так что Анис невольно отвела глаза.
Она могла бы догадаться, что это бордель, уж больно уединенное и тихое было место, да и фабрика с мужчинами-работниками рядом. Анис была одной из очень немногих целительниц, кто пользовал здешних женщин. Тан-Тан любил порассуждать об их безнравственности и склонности к безделью, поэтому она никогда не рассказывала ему про них. Скорее всего, этот дом вызывал у него гадливое чувство, и он никогда о нем не рассказывал. Но ее раздражало, когда он пытался оградить ее от реальности, словно она постоянно не сталкивалась с мерзостями жизни. По правде сказать, она бы могла лечить куда больше шлюх, сейчас все больше людей умоляли лечить их в кредит или предлагали оплату натурой, принося мешки с авокадо, чищеными голубиными орехами или жареными плодами хлебного дерева. Шлюхи же всегда оплачивали все счета без задержки, наличными. Ведь соски всегда востребованы, вне зависимости от экономического положения в стране.
— Ну так что? — спросила обладательница красивой ноги.
— У вас тут так много женщин, что услуги оплачиваются?
— Есть малость, — пожала плечами женщина. — Не так много, как хотелось бы, а?
— Ну, женщины надеются найти кого-то особенного.
— Это мужчины дурят им голову.
— А я вот замужем. — И как только у нее вырвались эти слова, она поняла, какую глупость сморозила.
Женщина развеселилась.